Читаем Тепло твоих рук онлайн бесплатно

Джон Д. Макдональд

Тепло твоих рук

Пролог

Отрывок из хранящегося в досье полиции города Брука заявления по поводу смерти Милред Хейнемэн, продиктованного и подписанного Хансом Деттерманном, известным также как Краут Деттерманн:

«Можно сказать, что единственное, чего она хотела, это чтобы Макейрэн ее заметил, и она уже была сильно навеселе, когда увидела нас в задней комнате «Холидей лаундж», где мы по мелочи перекидывались вчетвером в карты, коротая время. Она обозвала его всеми возможными ругательствами, он ответил ей еще более грязными, она разревелась и вышла, но вскоре вернулась из бара назад, держа в руке бокал с какой-то выпивкой. Она встала у него за спиной, наблюдая, какие выходят карты, и ни с того ни с сего вылила спиртное ему на голову. Он отмахнулся от нее, а она, стараясь увернуться, упала на пол, поскольку плохо держалась на ногах, но села и стала над ним смеяться. Макейрэн вышел за полотенцем и, вернувшись, стал вытирать голову и лицо, а она в это время уже поднялась на ноги, попытавшись представить все это как шутку. Из бара доносилась музыка, и она стала слегка пританцовывать перед ним, напевая что-то вроде «помнишь меня? я твоя девушка. Потанцуй со своей девушкой. Обними свою девушку, пожалуйста, ну пожалуйста, милый». Он, даже не взглянув на нее, оттолкнул ее и уселся продолжать игру. Она совсем побелела с лица, тяжело задышала и с воплем набросилась на него сзади, впиваясь ногтями ему в лицо. Вот тогда он и вскочил на ноги, а она попыталась убежать, но он схватил ее, прижал к стене рядом с дверью и начал избивать. Очень быстро нам стало ясно, что его надо остановить, мы его и остановили. Она сползла вниз по стене и села, согнувшись пополам. Он вернулся к столу, и я помню, была его очередь сдавать. Примерно после трех или четырех ходов она очень медленно поднялась. Взялась за косяк двери. На нас не глядела, но я видел ее перекошенное лицо. А потом вышла. Думаю, было без четверти час дня. Больше я ее не видел. Это была действительно очень приятная девушка, но, похоже, Макейрэн от нее устал, особенно, когда она за ним стала бегать после того, как он с ней порвал».

1

Когда вам нужно посчитать оставшееся время большими отрезками, считайте в годах; целые недели могут пронестись, когда о них не думаешь. Но вот срок близится, и кажется, что время идет быстрее. Свелось к месяцам, затем неделям, и вот уже наступил момент, когда мне надо было отправляться в Харперсберг в тюрьму строгого режима, чтобы забрать оттуда сводного брата моей жены и привезти его домой.

По мере того, как подходил срок, я видел, что Мег все сильнее и сильнее напрягалась. Она смотрела на меня невидящим взглядом, когда я к ней обращался, и мне приходилось повторять одно и то же по нескольку раз. С детьми она была суха, говорила резко и раздраженно.

— Пять лет из самого замечательного периода жизни, — проронила она. — От двадцати пяти до тридцати, и все эти годы коту под хвост.

— Лет могло быть и больше, — ответил я.

— Интересно, дорогой, каков он сейчас? Как станет себя вести?

— Эти пять лет ты виделась с ним каждый месяц, Мег. Тебе лучше знать.

Она отвернулась.

— Мы обращались по телефону. В основном говорила я. Он слушал и иногда улыбался. Не знаю, каким он придет. Я… я боюсь того, каким он мог стать.

Я ответил, что он будет в порядке, но сам не верил в это. Первый раз я поехал вместе с ней навестить его. Он мне сказал, чтобы я больше не появлялся. И он говорил на полном серьезе. После этого, когда у меня была возможность, я отвозил ее туда на машине и оставался ждать в автомобиле напротив высокой стены, лелея тайную надежду, что Дуайта Макейрэн никогда не выпустят на волю. Она всегда появлялась измочаленная, еле передвигая ноги, с каким-то опустошенным лицом, и лишь к середине восьмидесятимильного пути домой начинала приходить в себя.

— Мне бы надо поехать за ним вместе с тобой, — сказала мне Мег.

— Он же ясно дал понять в своем письме. Если мы хотим, чтобы у него все заладилось с самого начала, лучше делать так, как он хочет, дорогая. Может… может, он попросту не хочет тебя вновь видеть подле этих стен.

— Может, и так, — голос выдавал ее колебания, да и глаза тоже.

До того, как он сам не сказал мне, я тоже не понимал, чем вызвана его просьба. С людьми, подобными Дуайту Макейрэну, мало толку гадать, почему они делают то или это. Других мы судим по собственным меркам. Если же кто-то не укладывается ни в чьи представления, то гадать, что он предпримет, все равно что гадать, на какой высоте птицы будут летать во вторник.

В участке уже знали, что я собираюсь его привезти. В таких местах сплетен больше, чем в клубе игроков в бридж. Они даже разнюхали, что Мег со мной не едет. Не так уж часто бывает, чтобы полицейскому приходилось отправляться за собственным шурином в тюрьму. Мне пришлось бы вовсе скверно, если бы не лейтенантский чин, который заставлял держаться на расстоянии большинство парней в участке.

Тяжелой проблемой, и я знал об этом, был Элфи Питерс. В канун того дня, когда я должен был отправиться за Дуайтом, он протопал через комнату личного состава в мой кабинет. Мы в один год начинали здесь зелеными новичками, и ему в голову приходили любые причины того, что он чуток от меня отставал, за исключением единственно верной — он чересчур распускал и руки свои, и язык свой. Ему в одиночку довелось брать Дуайта, а на это вряд ли кто бы и отважился, и ожидать легко отделаться уж никак не приходилось. Для Элфи это вылилось в выбитый большой палец и порванное ухо. Питерс — мужик здоровый, ловкий и мускулистый.

Войдя, он уставился на меня, затем сказал:

— Лучшее, что ты можешь сделать, Фенн, это отвезти его подальше в противоположную сторону и где-нибудь там высадить.

— Если тебе приспичило раскрыть свою пасть, Элфи, дуй в парк и повой на мое окно.

— Но ты уже слышал, как Макейрэн вопил на меня в суде.

— Да был я там.

— Ты ему одну вещь скажи от меня. Если я наткнусь на него где-нибудь в Брук-сити и мне не понравится то, как он на меня смотрит, буду лупить по этому его лицу до тех пор, пока его взгляд мне не станет приятен. Я ни хрена его не боюсь.

Я не сводил с Элфи глаз, и он почувствовал себя не в своей тарелке.

— Если у тебя будет причина его арестовывать, приведи его сюда. Если он станет сопротивляться при аресте, сделай все необходимое, чтобы его скрутить. Если арест будет незаконный, я сделаю все, что в моих силах, чтобы влепить тебе на полную катушку. Он не отпущен под залог, Питерс. Он отсидел от звонка до звонка. И никаких задержаний за бродяжничество, за подозрительное поведение, за неверную парковку. С шефом я уже об этом договорился. Ты не будешь привязываться к Макейрэну, доставать его своими придирками. А ордер на его арест должен быть согласован с шефом.

— Миленько, — произнес он. — Просто миленько. А кто преподнесет ему ключи от города? Шеф или же мэр? Может, губернатора позовем?

— Полегче на поворотах, Элфи, полегче.

— Картина ясна. Этот сукин сын получает режим наибольшего благоприятствования. И это обеспечивает ему муж его сестры лейтенант Фенн Хиллиер. Это что — из-за того, что он в колледже учился? Он убил Милред Хейнемэн, это любой знает. У тебя, должно быть, крыша поехала, что ты его сюда пускаешь.

Я откинулся в кресло. Даже улыбнулся ему.

— Я не изобретаю законов. Он был арестован, ему было предъявлено обвинение, состоялся суд, и он получил свои пять лет за непредумышленное убийство. А теперь, Элфи, убирайся отсюда.

Он помедлил, затем повернулся на каблуках и зашагал из комнаты. Разумеется, идея, чтобы Дуайт вернулся в Брук-сити, принадлежала не мне. Она принадлежала ему самому, и в этом он получил поддержку Мег. Ее захватила некая прекраснодушная убежденность, что Дуайт сделался столь ответственным и надежным членом общества, что все вокруг поймут, сколь неверно прежде к нему отнеслись. Лично я постоянно задавался вопросом, как это, дожив до двадцати пяти лет, он еще никого не убил. Но что сделаешь, если женщина, которую ты любишь, использует против тебя нежность и доброту — то, за что ты ее и полюбил? Она двумя годами старше Дуайта. У них было тяжелое детство. Она из сил выбивалась, чтобы его оградить от всех напастей. И никогда не оставляла его своей заботой. Он ее единственный кровный родственник, а ее души хватило бы на сорок таких.

Когда я уже был на выходе, меня зацепил шеф полиции Лэрри Бринт. Ему шестьдесят, это мягкий, побитый жизнью человек, и по виду не отличить от школьного учителя, однако в глубине сидит такая твердость, что вся бравада Элфи выглядит полнейшим шутовством. Он уже давно дал мне понять, не вдаваясь в особые разговоры, что хотел бы видеть меня на своем месте, когда он его покинет.

Он двинулся за мной к заднему выходу из того крыла, которое мы занимали в здании муниципалитета.

— Поставил Питерса на место? — поинтересовался он.

— Надеюсь.

— Все это может паршиво обернуться. Тебе нельзя сделать ни одного неверного шага, Фенн. Макейрэн может выставить тебя в очень дурном свете.

— Я отдаю себе отчет.

— Если будет хоть какая-то осечка, никакого снисхождения мы позволить себе не сможем. Мег-то это понимает?

— Говорит, что понимает. Не знаю, понимает ли на самом деле.

— Сколько времени он у вас жить планирует?

— Никто этого не знает. Мне о его планах ничего не известно.

Мы остановились под козырьком у выхода. Снова начало моросить. Лэрри Бринт бросил на меня изучающий взгляд.

— Все, что тюрьма делает с большинством людей типа Макейрэна, это превращает их в бомбу — начиняет взрывчаткой и вставляет взрыватель. И не узнать, где и как эта бомба взорвется.

— Остается просто следить и ждать, как я понимаю.

— Чертов дождь. — Он сделал шаг-другой, потом обернулся. — Фенн, попытайся разговорить его по дороге домой. Попробуй объяснить ему, как тут дела складываются. И что он не принесет Мег много радости, если будет пытаться здесь зацепиться.

— Думаете, это на него подействует?

— Вероятно, нет. — Он насупился и выглядел несколько озадаченным. Таким его видеть доводилось очень редко. — Видно, старею. Размышляю чересчур много. Практически каждый человек, кого доводилось знать, представлял собой смесь добра и зла, так что можно уповать лишь на удачу, стараясь повернуть человека той или иной стороной, и только справедливо, что закон обеспечивает каждому равные права и относится с одинаковой беспристрастностью. Но у меня в жизни было семеро, кого я могу вспомнить, выпадающих из общего правила. На их отстрел, Фенн, следовало бы выдавать особые лицензии. Каждый мог бы отвести их в сторонку и прикончить, как змею. Последний из этих семи — Дуайт Макейрэн. Дай-то Бог, чтобы не повстречать мне еще одного такого. А ты будь начеку!

Он полоснул меня взглядом своих голубых глаз и ушел в дождь.

Когда следующим утром я выезжал из дома, чтобы отправиться в восьмидесятимильный путь, дождь все еще шел, холодный и унылый, он проливался из нависших серых облаков, как бы срезавших вершины холмов. Брук-сити расположен в центре умирающего края. Он, правда, движется к своей кончине чуть медленнее, чем районы, расположенные на холмах вокруг. Люди давно пришли в те края, чтобы вывернуть из земли все ее потроха, забрать все, что хотели, и оставить горы пустой породы, заброшенные шахты и ржавеющие подъездные пути. Ничего на этих холмах не осталось, кроме запущенных ферм, опустошенных лиц да жестокости, которая пронизывала там все и вся. На какое-то время очередной акт насилия скрашивал там тоскливое течение жизни. Посланные государственными организациями грузовики появлялись в сельских районах раз в месяц, привозя провизию, в основном крахмал, при получении которого раздавались шутки, порождавшие смех, столь же натужный, как и сами эти шутки. Это край скандалов и потасовок, край подержанных автомобилей, вместилище всего, что жизнь, переместившаяся отсюда в иные места, оставила позади себя как нечто ненужное, и жизнь на этих холмах находила свое проявление в виде вороньих стай, ягодных кустарников да на короткий период в лице юных девушек. Дуайт и Мег были выходцами из деревушки, носящей имя Кипсейф, теперь вовсе лишившейся жителей. Дорогу к ней попросту смыло дождями. Я родился и вырос в Брук-сити. На моих глазах городок как бы скукоживался в размерах наподобие старушки, что с годами делается все более сухой, то и дело вздыхает без видимой причины, окончательно утратив представление о времени, положении вещей, о деньгах и надежде.

В пятнадцати милях от города я нагнал древнюю колымагу, битком забитую ворованным углем, которая мили три ползла передо мной, и когда наконец я обогнал ее, то краем глаза увидел водителя — расплывшуюся увядшую женщину в бейсбольной кепочке. То, что я потерял время, меня нисколько не огорчило. Мне хотелось бы всю жизнь ехать сквозь этот дождь, но только чтобы не доехать до Харперсберга. Всегда знаешь, когда появляются такие жизненные проблемы, решить которые нет ни единого шанса. Это все равно что обратиться за консультацией к врачу по поводу запущенного ракового заболевания. В этот момент хочешь, чтобы на твоем месте был кто-то другой.

Миновав охранников, стоявших на входе в здание тюрьмы, я оказался в отделанном деревом кабинете заместителя начальника этого заведения Бу Хадсона.

— Боже мой, да это же Фенн Хиллиер! — воскликнул он с деланными радостью и удивлением.

В давние времена, когда я еще носил форму новобранца, он был шерифом округа Брук, я знал его тогда и всегда с ним было вот так. Если ты с ним расстался двадцать минут назад, он приветствовал тебя именно таким образом. Больше года прошло с тех пор, как я виделся с ним в фойе отеля «Кристофер» где проходила встреча каких-то политических деятелей, и с тех пор он не изменился — сутулившийся, рыхлый старик явно болезненного вида, страдающий одышкой, с кабаньими глазками цвета речной грязи, зубами размером с зерно, с выкрашенными в угольный цвет волосами, которые были смазаны каким-то жиром и прилеплены к голове, чтобы прикрыть лысину. Он важно восседал в своем дубовом кресле, весь истекающий потом, наполнив своим дурным запахом весь кабинет, непрерывно улыбающийся, делающий отчаянные усилия, чтобы вдыхать и выдыхать легкими затхлый воздух.