Читаем Тени зимы (ЛП) онлайн бесплатно

Annotation

Автор излагает собственное, совершенно оригинальное видение истории сэра Гавейна, одного из рыцарей Круглого стола. Данная история, основанная на обширном историческом материале, трактует образ Гавейна довольно неожиданно, включая в повествование магический элемент, однако совершенно не упоминая такую значимую в артуриане фигуру, как Мерлин. Зато автор уделяет довольно много внимания волшебнице Моргане. В любом случае, трилогию следует признать значительным вкладом в свод литературы, посвященной королю Артуру.

Тени зимы

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Эпилог

Тени зимы

Книга третья

^©Перевод с английского В. И. Грушецкий. 2021.

Глава первая

«Гвинвифар, дочери Огирфана, Августе, императрице Британии, — так начиналось письмо от Мену, сына Кинана, лорда благородного клана Максентия, — много приветствий. Итак, кузина, ты уже слышала, что отец мертв, и знаешь, что я — его преемник в нашем клане. Думаешь, я позволю клану жить так, как ему живется? Я хочу сделать жизнь клана лучше, о чем ты не очень-то заботилась, несмотря на все заявления о любви и добродетели.

При нашем последнем разговоре ты упрекнула меня, что я напрасно выпрашиваю подачки, и предложила оставить эту тему. Но теперь я глава твоего клана, так что намерен не просить, а требовать. Те земли, которые я упоминал, были бы нам очень кстати. Твой муж — император, он тебя обожает — по крайней мере, утверждает это, — ему ничего не стоит поговорить с нашим королем Эргириадом, пока он еще жив, о наших нуждах.

Если посчитаешь сию пустяковую услугу обременительной для себя, сообщи мне. Я перестану числить тебя в составе клана, а своими силами буду распоряжаться, не считаясь с твоим мнением. Как бы высоко ты не поднялась в этом мире, не считай себя небожительницей, помни, что с семьей принято делиться. Выполни мою просьбу, и я забуду прошлое. Но если сочтешь, что императорский пурпур важнее собственной крови, боюсь, тебе придется пожалеть об этом».

* * *

Я бросила письмо на стол и прижала ладони к глазам, пытаясь сдержать подступающие слезы. Надо посидеть, успокоиться, смирить гнев и горе, терзающие душу.

Я вспомнила, как однажды сказала Мену, что он словно милостыню выпрашивает. Три года назад я сопровождала мужа в поездке к северным королям. Мы остановились на землях нашего клана. Я даже подумала задержаться здесь на недельку или около того. Я попала домой впервые с тех пор, как вышла замуж за Артура и уехала на юг, чтобы заняться делами его крепости. Отец выехал встречать меня, и относился ко мне, словно в Богородице, все время, пока я там пробыла. Ему нравилось баловать меня — я же единственный ребенок в семье. Мать умерла родами, кого же ему еще баловать, как не меня. Мену наблюдал за этим с неудовольствием. Но он же должен был понимать…

На второй день после моего приезда Мену предложил проводить меня до дома старого друга, которого я хотел навестить. Я могла бы взять в сопровождающие воинов Артура, но меня тронуло предложение кузена, и я сразу согласилась. Когда мы были маленькими, он, бывало, вел себя не самым лучшим образом, и я подумала, что он хочет загладить давнюю вину. Но стоило нам отъехать от дома, как он завел разговор о власти, которой я, жена Императора, по его мнению, теперь обладаю. Мне стало не по себе. Я не раз слышала то же самое от бесчисленных просителей в качестве предисловия к мольбам о справедливости, просьбам о деньгах или мести. Так случилось и на этот раз. На обратном пути Мену остановил лошадь на холме и по-хозяйски оглядел окрестные земли.

— А что, неплохо! — заметил он.

Я кивнула. Сумерки окутывали холмы мягкими тенями, и летние звезды проступали на востоке. На севере Римский Вал уходил в закат, обозначая границы старой Империи.

— Вон там, — Мену указал на юго-восток, — единственный не наш кусок. — Он голосом выделил слова «не наш», а когда я с недоумением посмотрела на него, вкрадчиво улыбнулся. Мену стал крупным мужчиной с густыми темными волосами и густыми бровями, и улыбка ему очень шла.

— Ты что-то конкретное имеешь в виду? — холодно спросила я, рассчитывая, что по тону он все поймет.

Но он и глазом не моргнул, и начал увлеченно излагать мне свой план приобретения земель соседей путем официального обмена и обмана.

— Никто даже не удивится, — говорил он. — Благодаря тебе мы теперь не только благородные и римляне по происхождению, но и родственники Императора. Сыновья Хуэля — обычные крестьяне, мятежные, между прочим. Ты же знаешь, что они сражались вместе с Бранном. Торговать им особо нечем, да и вообще они никому тут не нужны! У нас больше прав на эти земли, чем у них.

— Но что такого плохого они сделали, что ты хочешь лишить их отцовских земель?

Вот тут по-настоящему удивился.

— А зачем им еще что-то делать? Достаточно того, что есть они, и есть мы.

— Но есть еще и закон, Мену. О нем ты забыл? Я не могу помочь тебе.

— Скажи уж, что не хочешь! — Он начал сердиться.

Я покачала головой. Бесполезно делать вид, что я не так поняла его, что он просто просит совета знающего законника. Все он понимал. И с ходу начал обвинять меня в том, что мне безразлично благополучие семьи. Даже думать нечего рассказывать ему о законе, о справедливости и тому подобных вещах, он слышать ничего не хотел, только твердил о священных узах, связывающих членов клана. В конце концов, я просто повернула лошадь к дому, а он ехал за мной и кричал, что ему нужны эти земли. Вот тогда я и посоветовала ему не уподобляться нищему, выпрашивающему милостыню. Он побагровел, схватил меня за руку, так что мне пришлось остановиться, чтобы не слететь с лошади.

— Ты! Лиса самовлюбленная! — орал он. — У тебя полно богатств и почестей. Ты стала великой леди, а детей-то у тебя нет! Так кому это все отойдет? Будь я твоим мужем, мигом развелся бы и женился на любой шлюхе, лишь бы она способна была родить мне наследника. Вот разведется с тобой твой Император, и куда пойдешь? К родственникам! Так что, благородная леди, думай, кого называешь нищим!

Пришлось залепить ему пощечину и пустить лошадь галопом. А он скакал за мной, все время что-то крича. Но лошадь у него не чета моей, так что он подскакал к конюшне, когда я уже стояла посреди двора. Подождала, пока он спешится, сошла с лошади и бросила ему поводья, словно конюху. «Чтобы я никогда больше не слышала от тебя чего-нибудь подобного!» — тихо сказала я и оставила его держать моего взмыленного коня и сверкать на меня глазами в бессильной ненависти.

А теперь отец умер, и Мену стал вождем клана. «Отец», — подумала я, все еще пытаясь осознать случившееся. Я узнала о его смерти только неделю назад и все еще не могла поверить. Если кто-то живет далеко от тебя, в его смерть верится не сразу. Человек давно перестал быть частью твоей жизни. Всё думалось, что если вернуться домой, меня встретит все тот же заботливый родной человек, вовсе не такой согбенный и слабый, каким я помнила его по последнему своему посещению. Нет, он так и остался молодым и сильным, как в моих воспоминаниях из раннего детства. Только теперь уже никто и никогда не будет ждать меня дома. Да и дома никакого у меня больше нет, особенно после сегодняшнего.

Я отняла ладони от лица и снова уставилась на письмо. Дом. Странное слово из той жизни, которую я оставила одиннадцать, нет, двенадцать лет назад, чтобы прибыть в Камланн. Я пыталась вспомнить. Дом строил прапрадед, получивший землю от императора Феодосия, последнего из римских императоров, умерших еще при Империи. Этот наш предок — Максентиус, давший имя нашему клану, — служил в британской провинции Валентия. Он храбро сражался за Феодосия, когда провинцию едва не захватили саксы, и наши земли стали ему наградой. Он построил дом из серого камня, частично в римском, частично в британском стиле. Мой прадед покрыл дом соломой, снял мозаичный пол, устроив на его месте костровую яму. Однако ее края все еще украшали узорчатые плитки: я помню, как играла возле них маленькой, в то время как старшие члены клана сидели у огня и разговаривали. Мой отец однажды сказал, что мозаика изображала человека, поднимавшегося в огненной колеснице к звездам. Помню, как пыталась представить эту картину. Меня волновала сама идея. Вряд ли я знала, как должна выглядеть колесница. Наверное, она представлялась мне телегой или даже подобием садовой тачки, но зато я почти видела, как гордый человек едет в огне по небу, касаясь звезд. Эта картина стояла у меня перед глазами, когда я гнала своего пони через холмы, или когда мы брали телегу и отправлялись за зерном на юг.

Земли вокруг дома оставались красивыми, но дикими и малонаселенными. Ближайшее хозяйство располагалось в трех милях отсюда, а ближайший город — Каэр-Лугуалид на побережье — лежал на расстоянии целого дня пути. Когда-то ближе к нам стояли другие города. Римский Вал проходил примерно в миле от границ нашего владения, и вдоль него попадались давно заброшенные руины городов и гарнизонов. Потом я стала постарше, уже могла спокойно отправляться на любые расстояния с некоторыми из моих кузенов и искать сокровища в руинах, ползая под упавшими крышами и гуляя по заросшим травой улицам. Долгое время я воспринимала руины так же просто, как холмы, разве что гадая, что мне попадется в них — осколок стеклянной бутыли, потускневший от времени; медная монета с головой древнего императора; крошечная бронзовая статуя бога... А когда я выросла, то стала задаваться вопросом, как все это выглядело, когда руины еще не стали руинами, когда на улицах было полно людей, и как эти люди могли жить в стране, где теперь так малолюдно? Куда они ушли? Почему? Однажды я спросила об этом отца.

— Они защищали Империю, милая моя, — сказал он мне. — Они были солдатами, как наш предок Максентиус. Они стояли на Валу и защищали Британию от саксов. По слову Императора им привозили зерно с юга. Корабли доставляли его в Каэр-Эбраук, на побережье, где сейчас живет наш король Карадок, а оттуда развозили по всем поселениям на Валу. Корабли привозили не только зерно. Там были сокровища, которые ты мечтаешь отыскать: стекло, золото, шелк, краски и пряности с Востока. Все это везли из Константинополя, где правил император.

— Но наш Император — Утер Пендрагон, — удивлялась я. — И живет он вовсе не в каком Кос… Коне, а в Камланне, на юге.

— Верно, Утер Пендрагон — император провинций Британии. Он Верховный Король, и правит другими королями Британии, он же защищает Британию от саксов. Но когда-то всем миром правила Империя, а все провинции Британии располагались на самой дальней западной ее границе. Восточная часть Империи сильна еще и сейчас. Она управляется из Константинополя. Это очень далеко. Не всякий корабль доплывет туда.

— А почему тогда этот император больше не правит Британией? И куда подевались все те, кто стоял на Валу?

— Нет, милая. Император в то время правил не из Константинополя; он правил из Рима. Люди ушли, они покинули Британию и отправились защищать Рим, но им это не удалось. Понимаешь, Гвинфивар, они потерпели поражение, в Риме нет больше императора, остался лишь один в Константинополе, ну, и наш, в Камланне.

Отец много рассказывал о падении Рима. А я по молодости не очень-то прислушивалась к его рассказам. Отец был образованным человеком; у него хранились книги по истории и философии. Из книг он знал кое-что о том мире, который лежал за пределами наших владений. Этот малопонятный мир пугал меня. Я научилась читать вместе с моими двоюродными братьями, потому что мы были знатными римлянами по происхождению, и отец настаивал на том, что мы должны уметь читать, но дальше писем и хозяйственных отчетов мои умения не продвинулись. Может, добавилось кое-что из навязанного нам Евангелия. Идея Рима, как мировой Империи, прочно застряла в моем сознании. Стоило мне взглянуть на Вал, на плитку вокруг очага, на свои «сокровища», добытые в руинах, как перед моим мысленным взором вставал образ могучей Империи, некогда правившей миром. Я листала книги из отцовской библиотеки, пока глаза не уставали.

По-моему, это одно из главных воспоминаний о доме: комната отца с ковром из волчьей шкуры и медной лампой, я сижу рядом с отцом, его рука обнимает меня, и мы оба склоняемся над какой-то книгой, вместе боремся со сложными латинскими сокращениями и смеемся над ошибками друг друга. Думаю, отца мучило одиночество до тех пор, пока я не проявила интереса к его книгам. Будь времена поспокойнее, он мог стать ученым; не будь он главой клана, мог бы податься в монахи. Но дед, предводитель клана, назначил отца преемником; клан подтвердил, и на его плечи легла вся ответственность за жизнь и благосостояние людей. Так что он не мог избавиться от легкого чувства вины, когда возвращался к своим любимым книгам. А поговорить ему, кроме меня, было не с кем. Мои двоюродные братья и сестры не особо интересовались чтением, в книгах они искали только что-то полезное по хозяйству. Это не удивительно: мы были знатными людьми, а значит, главным занятием для мужчин является совершенствование воинского искусства, для молодежи — всевозможные способы ухода за нашим хозяйством. Время от времени старшие уходили сражаться за нашего короля Карадока Эбраукского, а затем возвращались, хвастаясь своими подвигами и вызывая зависть у младших. Мои двоюродные сестры умели прясть, ткать, шить, свежевать добычу, лечить, делать сыр и мед, работать на пасеке, вести хозяйство, управлять слугами и разбираться в счетах. Всем этим следовало овладеть и мне, да только я бесстыдно сбежала, особенно от готовки и домашнего хозяйства (зато мне нравилось возиться со счетами и управлять слугами), и мой отец никогда не наказывал меня за это, хотя, может, и следовало бы. Иногда он смущенно говорил: «Гвинвифар, ты бы помогла с домашней птицей», а я неизменно отвечала: «Конечно, отец, только сначала объясни…». Два часа спустя он все еще объяснял.

Иногда мне становилось стыдно за то, что я отлыниваю от работы, а еще больше за то, что пользуюсь слабостями отца. Тогда я давала себе слово измениться к лучшему и тут же хваталась за то, что мне больше всего не нравилось. Но мысли о прошлом не отпускали меня, и я снова закапывалась в книги в поисках ответа на какой-нибудь вопрос, а по дороге их возникало еще два десятка. Это было куда интереснее, чем домашние хлопоты.