Читаем Тень мачехи (СИ) онлайн бесплатно

Перед закрытой дверью детского отделения Татьяна остановилась, держа в руках холодный глянцевый лист с приговором.

«Почему — я? Уже в пятый раз — я?!?» Будто стоит на ней невидимое клеймо проклятой. Несправедливо! Больно… И голова, как чужая. Странное ощущение — словно подменили жизнь, отняв главное.

«Не смей реветь! — приказала она себе. — Ты не кошка, у которой утопили котят. Ты врач-педиатр, и сейчас ты пойдешь на обход, и будешь лечить детей, чужих детей — и только попробуй разрыдаться!»

Демидова вздернула голову; платиновые серьги с крупными бриллиантами блеснули надменным холодом. Заправила за ухо русую прядь ассиметричного каре, откинула со лба челку. В серых глазах мелькнула сталь упрямства. Но губы дрогнули; курносое, по-детски круглое, лицо исказилось от подступающей истерики.

Хирургическая маска несвежим комком валялась в кармане. Торопливо вытащив ее негнущимися пальцами, Татьяна скрыла часть лица. Вдохнула, отгоняя слёзы — раз, другой, третий… В висках зазвенело, напряжение в теле стало почти невыносимым. И голова — её раскололо болью, как орех. Татьяна из последних сил потянула на себя массивную, глазированную потеками грязно-бежевой краски, дверь. И растерянно отшатнулась: пациенты в коридоре, мраморный пол, голубые стены — всё привычное, безопасное — исказилось, перерождаясь.

Стены хищно заблестели, вздыбились, превращаясь в текучий пластик. Коридор дрогнул, сузился. Окно в конце зажглось болотным огнем — и она осознала, что это кабина поезда, нацеленного убить. Набирая скорость, он покатился на Таню — с лязгом, грохотом, разгоняя по полу гулкую, свирепеющую дрожь. Ветер вырвал бумагу из рук, глумливо шепнул: «Ппан-доо-раа», пациенты синхронно повернули головы, и она увидела: это куклы. Женщина-марионетка с младенцем-пупсом шаркает негнущимися ногами. Бабушка-матрешка с прямым пробором в нарисованных волосах прёт вразвалку, скребя пол подолом. Девочка-Мальвина пересекает коридор, мерно тарахтя и уставив на Татьяну ядовито-синие стеклянные глаза.

Она закричала и налегла на дверь, с грохотом захлопнула массивную деревянную створку. Но ветер Пандоры выбил её изнутри. Задыхаясь от ужаса, Таня грохнула дверью снова, снова… А коридор сужался, пластик тёк, поезд гнал, подминая, давя кукол. Но к Тане ковыляла приземистая, плотная, с поднятыми руками и раззявленным ртом, марионетка — санитарка Катя Петровна.

— Татявгеня! Той, мачу ка, ише когоряд! — вопила она.

Татьяна пятилась, онемев. «Ппан-дооо-рааа», — снова выдохнул ветер, а Катя Петровна деревянно шагала к ней: раз-два, раз-два. И когда она вцепилась пальцами в Танины плечи, немота прошла. Таня завизжала, отдирая от себя холодные пластиковые клешни:

— Уйдиии, кукла! Убьюуу!

Уже оседая, ухватилась за санитаркин халат — материя треснула, разрываясь…

И — никого.

Безветрие…

Безмолвие…

Время замерло темной каплей…

А потом запах нашатыря обжег ноздри, и сквозь дрогнувшие веки прорвался свет.

Татьяна увидела над собой лицо Кати Петровны — живое, доброе, с тревогой и любопытством в глазах. Спину и ноги холодит пол — вновь затвердевший, надежный. Стены поднимаются ровной, равнодушной твердью. Болит затылок — видимо, ударилась при падении. За открытой дверью педиатрии белеет напуганное лицо бабушки, прижимающей к себе синеглазую внучку.

— Татьяна Евгеньевна, матушка, вы что? Ох, напугали, — твердила Катя Петровна.

— Вот, доктор, вы обронили… — бабушка робко выступила из-за двери, нагнулась и вложила в руку Татьяны белый глянцевый листок. Она непонимающе глянула на черно-серый снимок в углу и напечатанный рядом диагноз. Воспоминания, вспыхнув, обожгли: это листок с результатом УЗИ, её приговором.

Пальцы судорожно смяли проклятый лист. И Татьяна, не выдержав, разрыдалась.

Ее нерожденный ребенок мертв.

О Пандоре узнали другие.

И неизвестно, что хуже.

Инессу Львовну Вяземскую, главврача педиатрии — дородную, молодящуюся, с высокой «бабеттой» из крашеных пергидролем волос — сотрудники не то, чтобы побаивались… Просто выучили уже: попадись в неурочный час — получишь по полной за своё и не своё. Но если Инесса в настроении, можно и отпуск летом выбить, и премию побольше выцыганить.

Катя Петровна столкнулась с ней утром, когда разносила больным завтрак. Инесса глянула милостиво, почти с улыбкой.

Сейчас половина четвертого, заведующая еще должна быть у себя.

«Схожу, — решилась санитарка, шлепая тапками к начальственной двери. — Страсть-то какая, господи! Схожу, а то разозлится потом, что не известили. Может, отгулы даст на майские — огорода-то двадцать соток».

Заведующая сидела за широким столом, положив навьюченные золотыми перстнями пальцы на клавиши компьютера. Спросила дружелюбно:

— Да, Тихонова, что у вас?

Катя Петровна бочком протиснулась в дверь, запихивая в карман влажные резиновые перчатки. Примостилась на краешке стула:

— Ой, беда, Инесса Львовна… Демидова-то наша того… Головой двинулась.

Вяземская удивленно выпрямилась. Санитарка заерзала, угодливо улыбнулась. Взгляд начальницы стал напряженным, брови сурово сдвинулись.

— Что вы несете? — холодно осведомилась она.

— Да я сама видала, — затараторила Катя Петровна, двигаясь ближе, — стоит она за дверью в отделение, лицо идолом, глаза бешеные, и бац этой дверью, бац — аж стены дрожат! Больных перепугала! Я ее кличу — не слышит, только дверью бухает, туды-сюды! Я уж пошла к ней, успокоить. Зову ее: «Татьяна Евгеньевна, стой, матушка! Тише, кому говорят!» А она, знаете… — голос санитарки упал до шепота, — кааак закричит на меня! Кукла, кричит, уйди, кукла! Не узнала меня, болезная… Отбиваться стала, халат мне порвала. А потом в обморок — хлобысь! Ну, я за нашатырем… А мамашки смотрят, детки ревут — ну да не приведи Господь такое увидеть! Страх ведь! Ладно, хоть я рядом оказалась, а так бы…

— Где она? — мрачно перебила Инесса Львовна.

— Так убёгла! Как в себя пришла — так и убёгла, листок этот свой схватила…

— Какой листок?

— Ну, УЗИ у нее было в руках, да выпало, когда она дверью-то шибала! С гинекологии УЗИ. Ох, опять, наверное, Татьяна Евгеньевна наша ребеночка потеряла…

— Вы зачем ее отпустили? — взъярилась заведующая. — Надо было сразу меня звать! Человек в таком состоянии, мало ли что! Вы же медик, должны понимать!

— А я что? Удержу ее, что ли? — Катя Петровна обиженно поджала губы. — Она итак мне халат порвала, списывать теперь!

Ноздри Инессы зло задрожали.

— Тихонова, это же ваша коллега! А вы о халате думаете, — пристыдила она санитарку. И бросила скупо: — Благодарю. Свободны.

Каким-то чудом Таня добралась до спасительных рук Яны, до ее умиротворяющего баса — крепкого, как потребляемый ею со студенчества, «Беломор». Из последних сил добрела до гинекологии, которая была на пятом, на три этажа выше ее детского. Расположенного, вдобавок, в пристрое к зданию больницы.

Яна Костромина, которую в институте за мужественную внешность, прямоту, горячность и непримиримое с реальностью чувство справедливости называли Яна-Дартаньяна, была лучшей школьной подругой Тани. Наверное, из-за этого они и в медицинский вместе поступили. Сейчас Яна Борисовна выросла из заурядной середнячки в лучшего дамского доктора их маленького подмосковного городка. Недавно список ее регалий — ординатура в Московском областном НИИ акушерства и гинекологии, аспирантура в том же МОНИИАГе, недавняя защита докторской — пополнился званием завотделения. Но в свободное от заведования время Янка продолжала вести жизнь обычного дежуранта, потому что надо было кормить двоих детей и обеспечивать пожилую маму. Всё же Татьяне повезло, что именно сегодня ее лучшая институтская подруга осталась на смене. О результатах УЗИ Яна знала — сама делала его. А о Пандоре Таня никогда ей не рассказывала.

Похоже, Янка решила, что сейчас подруга расстроилась из-за потери ребенка. И, едва увидев, в каком состоянии Таня, без разговоров потащила ее в процедурку.

Телефон заверещал в кармане, как разбуженная цикада, и Татьяна невольно дёрнулась. Пустая ампула, стоявшая на металлическом столике, упала на бок, покатилась, позвякивая, оставляя на своем пути мокрую очередь глянцевитых капель.

— Сидим спокойно! — скомандовала Янка, не поднимая глаз. Ее пальцы чуть шевельнулись, и тонкая струйка крови зазмеилась в прозрачной утробе шприца, смешиваясь с лекарством. Успокоительное подействовало на Таню мгновенно: тревожность схлопнулась, душевная боль резко замолчала, будто в её воющую пасть вогнали просмоленный кляп. Теперь серые глаза Татьяны смотрели осоловело. И если бы не так сильно жгло кожу, она бы заснула прямо здесь, в процедурке гинекологического отделения. Пандора всегда высасывала силы досуха.

Борясь с сонливостью, Татьяна подняла голову выше. Склонившись над ее простертой рукой, Яна медленно вводила лекарство в вену. Присмотрелась, пощупала указательным пальцем вспухшую кожу вокруг иглы.

— Дует? Не терпи, говори! — потребовала она.

— Нет, я в порядке, — помотала головой Таня.

— В порядке она!… — возмущенно сказала Яна. — Сама белее мела, давление, как у трупа, трясется вся — а в остальном, прекрасная маркиза, всё хорошо?

Телефон вновь задвигался в кармане, заверещал, как недовольное насекомое.

— Перезвонишь! — рявкнула Янка в ответ на несмелое движение подруги.

— Ну, Ян, а вдруг что важное? — несмело предположила Таня. Ее мутило, появившийся на языке химический привкус стал явственнее. Он ширился и все больше отдавал сладковатой резиной, словно в рот засунули воздушный шарик. — Я же на смене, должна отвечать на звонки… Может, что-то с пациентами…

— Никуда твои пациенты не убегут и не уползут, за ними мамы смотрят, — раздраженно отсекла Яна. — Сначала вваливаешься сюда, чуть живая, просишь поставить успокоительное. А чуть захорошело — сразу в бой, да, подруга?

Спорить не было смысла — в их разговорах за громкоголосой великаншей Янкой всегда оставалось последнее слово. Вот только потом Татьяна всё равно поступала так, как считала нужным, и они обе это знали.

За окном процедурки подвывала январская метель, и было темно, как в туче. Таня глянула на запястье — там, в белом круге циферблата, прямой линией замерли стрелки, отвернувшиеся друг от друга, как обиженные любовники. Пятнадцать пятьдесят. До конца смены еще четыре часа. И нужно как-то продержаться. Ведь неизвестно, когда снова сдадут нервы, на время взнузданные диазепамом — и безумие Пандоры снова вывернет ее мир наизнанку.

«Нужно позвонить Купченко, пусть сменит меня как можно быстрее», — решила она.

Витька Купченко был их институтским товарищем. Когда наступила пора интернатуры, именно Витёк убедил Татьяну выбрать детские — нешуточно-быстрые, требующие особого внимания к рассыпавшимся бисеринкам симптомов — болезни. Взвалив на себя почетное ярмо клинического педиатра, она увлеклась работой с детьми, почуяла призвание, как, едва войдя в подъезд, чуют еле уловимый запах маминого борща. И это призвание, вполне перекликалось с ее давней мечтой — мечтой об идеальном материнстве.

Бесконечно листая справочники, слушая лекции в интернете и выезжая для повышения квалификации то в Московский НИИ педиатрии, то на семинары и конференции МОНИКИ, Татьяна всё пыталась понять, как сделать лечение маленьких пациентов таким же простым и быстрым, как в их детских книжках.

Она часто видела у больных детей признаки тревожности, симптомы зарождающихся неврозов. Знала, что психический дисбаланс проявляется через болезни тела. Но не понимала, что с этим знанием делать. И такая вот врачебная немощь побудила ее пойти на второе высшее — за дипломом детского психолога.

Все три года Таниной заочной, но очень старательной, учебы Купченко прикрывал ее на работе во время сессий. Благодаря ему главврач Инесса Львовна смотрела сквозь пальцы сначала на отсутствие интерна, потом на отъезды врача. Тем более, что в результате отделение получило специалиста с двойной квалификацией, что давало заведующей повод для гордости, а Купченко — чувство сопричастности. Вот так и повелось, что Витька всегда шел ей навстречу, если дело касалось внеурочных дежурств. А если уж у Татьяны случалась беда…

Душевная боль снова зашевелилась внутри, растопырила острые колени — они впились под ребра, мимоходом ткнув сердце. Пульс зачастил, вдох раскололся натрое — ставший колючим воздух словно спускался в легкие по ступенькам. Внизу живота ползал страх, шевелился там, где еще недавно жил, рос, проходил свои стадии Танин ребенок. Что она только не делала, чтобы сохранить эту беременность! Всё тщетно. Уже в пятый раз.

«Мое тело — гроб, в нем — мертвец». Сперва мысль была отстраненной, будто всплывшая фраза из детской страшилки. Но потом обрела четкость, стала выпуклой, черной, страшной. И Таню едва не вывернуло. «Нужно убрать ЭТО! — волна паники выхолодила душу. — Как можно быстрей… Из-за него вернулась Пандора».

— Янка, ты можешь меня сегодня взять на чистку? — взмолилась она. Слово «чистка» было жестким, равнодушным, бесчеловечным. И звучало, как кощунство. Но Татьяна знала — иного выбора нет.

Подруга хлестнула черными глазищами из-под вороной, кукольно-ровной, до бровей, челки. Вытащила из вены иглу, придавив выступившую бордовую каплю мокрым ватным шариком. Пахнуло спиртом.

— Ну вот, зажми, — она послушно перехватила шарик, и Яна выпрямилась во весь свой великанский рост. — Ты же знаешь, у нас плановые манипуляции по утрам проводятся… Если делать сейчас, мне придется тебя как экстренную пациентку проводить, что при замершей беременности в общем-то неправильно.

Татьяна лишь кивнула, заторможено глядя перед собой. В стекле медицинского шкафа, поверх таившихся в глубине биксов, пачек лекарств и одноразовых шприцев, почти прозрачным привидением отражалось ее лицо. Странно было смотреть вглубь него. Там, в шкафчике, хозяйничал ловкий, почти невыносимый для нее сейчас порядок — много лет Таня безуспешно пыталась навести такой в своей жизни. Не вышло. Да и могло ли выйти?

Она отвернулась, прячась от самой себя. Процедурка. Голубой кафель на высоких стенах, столы на колесиках, подставившие спины под кюветки и баночки с шовным материалом, синяя ширма, скрывающая гинекологическое кресло — все холодило, внушало отвращение. Но от мысли, что именно здесь ей помогут, стало немного легче.

— Эй, ты чего? — Яна тронула ее за плечо, потянулась, пытаясь поймать взгляд подруги. — Что за срочность? Боли появились? Кровит?…

— Ничего такого нет, — Тане отчего-то стало душно и она стянула маску с лица. -Янка, прости. Если надо до завтра дотерпеть, то конечно… Но я с ума схожу от того, что он у меня в животе — мертвый! Ты не представляешь, как мне страшно…

— Да успокойся ты, придумаем что-нибудь, — Яна посмотрела изумленно.

«Как на сумасшедшую смотрит, — тоскливо подумала Татьяна. — Скоро все будут так смотреть. Все узнают о приступе, к гадалке не ходи: Кате Петровне только попади на язык — разнесет по всей больнице. Мать про таких говорит «вода в жопе не держится». Ох, кстати, мать… Не дай Бог еще она узнает… Торжества будет — через край».