Читаем Темное дело (сборник) онлайн бесплатно

Кажется, я когда-то уже говорил, что ничего, кроме водки, не пью. Все остальные напитки действуют на меня, как красная тряпка на быка — безумным становлюсь. Хорошего, конечно, мало, но маленькие слабости присущи каждому человеку. Лишь бы эти самые маленькие слабости не приводили к большим последствиям. Как вы поняли, мне опять есть что вам рассказать, и именно себя я должен винить в том, что пришлось пережить мне и близким мне людям, хотя, по размышлении, могу без ложной скромности заметить, что благодаря именно моей способности прикидывать кое-что кое к чему, мы и смогли выбраться из той ситуации с наименьшими потерями.

Сейчас, когда прошло какое-то время, все это видится мне с изрядной долей иронии, а тогда, когда я жил внутри этой лабуды, мне, честно говоря, было не до смеха. Но не беспокойтесь, господа, вас пугать я не собираюсь. Так что расслабьтесь и получите удовольствие.

Кушать подано.

Началось все с того, что я вдрызг разругался с Рябининой. Для тех, кто не знает, кто такая Юлия Рябинина, для этих счастливых людей специально сообщаю, что это та самая журналистка, которая печатается в одной известной московской газете и будоражит общественное мнение своими статьями из всех горячих точек нашей необъятной родины.

Эта достойная дама решила, что нам пора законно оформить наши отношения. Чувствую, что вы даже при прочтении этой последней фразы поморщились, а теперь представьте выражение моего лица, когда я услышал из уст способного журналиста подобную пошлятину. Будто взял в рот что-то невообразимо кислое.

Она и взбесилась.

Она орала так, как может орать нормальная базарная баба. Она сообщила мне, что моя мерзкая кислая рожа надоела ей хуже горькой редьки, что она больше не может терпеть мой непрошибаемый снобизм, что с нее хватит и что я должен окончательно решить: или я на ней женюсь, или я качусь к чертовой бабушке. Естественно, я предпочел старушку.

Пройдет совсем немного времени, и мне стукнет сорок, так что я понимаю, чем рискую, отказываясь от таких соблазнительных предложений. Что поделать, свобода пуще неволи.

Во всякою случае, пока.

Когда женщина хочет, чтобы ты стал ее мужем, это, очевидно, приятно. Но если она при этом претендует на тебя во всех твоих смыслах и ипостасях — хорошего в этом мало. Я ей так и сказал.

Лучше бы я молчал. Она взвилась на новый виток, который я приводить здесь не буду ради вас же самих. Поверьте, поступая так, я действую ради вашего же блага.

Я оставил ее ключи на журнальном столике и удалился, изо всех сил пытаясь сохранить чувство собственного достоинства.

Только это чувство никогда нас не предаст, если мы будем тщательно в себе его культивировать.

Короче, я пришел домой и напился.

Когда утром следующего дня я появился в своей редакции, голова моя гудела, как гудок паровоза, машинист которого в последний момент увидел на путях корову.

Секретарша моего шефа, мой закадычный враг Галочка аж задрожала от наслаждения, увидев меня помятым и, мягко говоря, нездоровым. Уж не знаю, каким образом она узнала о моем фиаско с Рябининой, но на лице ее было написано, я бы сказал, неописуемое торжество.

— Здравствуйте, Григорий Иванович, — сладким голосом поприветствовала она меня, и я понял, что выгляжу ужасно.

— Здравствуйте, Галочка, — как мог, улыбнулся я. — Вы хорошо выглядите. Ждете ребеночка?

Улыбка моментально слетела с ее симпатичного, но все-таки глуповатого лица. Кажется, я наступил на тщательно сберегаемую мозоль.

С месяц назад мой шеф, Павел Степанович, женился на собственной секретарше и, что совсем уж удивительно, не уволил ее, как водится, по собственному желанию. Павел Степанович старше своей молодой супруги как минимум в два с половиной раза, но это, конечно, не мое дело. Пусть их.

— Павел Степанович ждет вас, — ледяным тоном произнесла она сакральную фразу. Эти слова всегда — последнее, что я от нее слышу, когда вхожу в кабинет шефа.

Я хотел сказать ей что-нибудь приятное, но то ли я не умею говорить людям приятные вещи, то ли из-за чудовищной головной боли, — так и не сказал.

Я открыл дверь и вошел в кабинет Павла Степановича.

Он, разумеется, весь был обложен бумагами и читал. Казалось, он может читать несколько материалов одновременно, причем глаза его работают автономно друг от друга. Но это, разумеется, я преувеличиваю.

Иногда я, знаете ли, преувеличиваю.

Он поднял голову и знаком предложил мне сесть. Я сел. Он почитал еще с минуту, а потом отложил, наконец, свои бумаги и уставился на меня поверх огромных очков.

— Здравствуйте, — сказал я. — Моя фамилия Лапшин.

Это я так пошутил. Он общается со мной не реже трех раз в неделю. Но он не принял шутки.

— Послушайте, Лапшин, — сказал он, — почему бы вам не смотаться на Северный полюс?

Я не вздрогнул, на что он, вероятно, в глубине души рассчитывал. Но внутренне все равно похолодел: я хорошо знаю своего шефа. Сейчас он не шутил. Сто процентов.

— Вы, по-моему, не расслышали, — спокойно произнес я. — Моя фамилия Лапшин, а не Шпаро. К тому же я не умею ходить на лыжах.

— Вам они и не понадобятся, — успокоил меня шеф. — Вы отправитесь туда на подводной лодке.

— За каким хреном? — поинтересовался я.

Он порылся в ящике стола и через пару секунд протянул мне красивую картонку. Я взял ее в руки и прочитал: «Уважаемые друзья! Туристическая фирма «САФАРИ» имеет честь сообщить, что с двадцать четвертого декабря 1995 года по восьмое января 1996 года подводная лодка «Заря» совершит увлекательный круиз до Северного полюса и обратно. Это грандиозное шоу, рассчитанное на богатых и очень богатых людей, может совершенно бесплатно посетить журналист вашей газеты в порядке рекламного сотрудничества. В случае вашего согласия просим…» — ну, и так далее.

— Круиз на подводной лодке? — повертел я картонку в руках, — как интересно…

— Вот и хорошо, — кивнул Павел Степанович. — Можешь считать, что мое благословение ты уже получил.

— Подождите, подождите, — сказал я. — Мы еще ни о чем не договорились. К тому же вы прекрасно знаете: я не люблю уезжать из Москвы.

Последнее было чистой правдой, но в глубине души я уже знал, что поеду в этот странный круиз. Ни о чем подобном я раньше не слышал, но главное не в этом. Главное, что несмотря на то, что я ни под каким видом стараюсь не уезжать из Москвы, сейчас у меня та ситуация, когда надо использовать любую возможность, чтобы ее покинуть. Как говорил классик, «прочь, прочь отсюда». Здесь мне все будет отравлять жизнь.

К черту Рябинину! Что мне Гекуба?

Я вынужден был признаться себе, что все это как нельзя кстати.

— Когда уезжать? — спросил я довольно глупо.

Павел Степанович удивленно на меня посмотрел, и я понял, что перебил сам себя: только что говорил, что никуда не собираюсь уезжать, и вдруг такой вопрос. Чуть ли не «рад стараться, Ваше превосходительство».

— Не обращайте внимания, — сказал я шефу. — У меня ужасное похмелье. Я сегодня не адекватен самому себе.

Он кивнул, как если бы его это объяснение полностью удовлетворило. Впрочем, наверное, так оно и было.

— Там все сказано, — снова протянул он мне картонку. — Позвоните по указанному там телефону, и вам все расскажут. Желаю удачи!

И он снова уткнулся в свои бумаги, давая понять, что беседа окончена и редакционное задание я получил. Я разозлился.

— Меня не будет больше двух недель, — сказал я ему. — Как насчет командировочных?

Он посмотрел на меня с некоторой брезгливостью:

— Как вам не стыдно? Вы же будете на полном пансионе. Может быть, вы и квартирные потребуете?

— По закону — могу, — меня, кажется, несло.

— Я занят, Лапшин, — сказал он. — Приходите недельки через три.

Ну вот, другое дело. Мне сразу стало весело.

— Счастливо оставаться, — пожелал я ему.

— Взаимно, — несколько туманно ответил он мне.

Я кивнул и встал.

Галочка не смогла скрыть в глазах любопытство. Я пожалел ее и сказал просто, без выкрутасов:

— Можете меня поздравить. Отправляюсь на Северный полюс.

— Туда вам и дорога, — моментально отреагировала она.

Вот и делай людям хорошее. Мне сразу захотелось ответить достойно, чтобы ей было что вспоминать, пока меня не будет. Я уже открыл было рот, но…

Я вовремя понял, что в моем состоянии лучше лежать на тахте, пить пиво и есть воблу, чем вести светские беседы с женщиной, у которой популярностью ты не пользуешься.

Я закрыл рот, слабо помахал ей ручкой и вышел, и, наверное, привел ее в большее замешательство, чем если бы, по обыкновению, нахамил.

Слепой певец Стив Уандер оказался зрячим. Он смотрел на меня в упор и говорил, естественно, по-английски:

— Я только позвонил, чтобы сказать тебе, что я люблю тебя.

Английский я знаю на уровне шестого класса, но почему-то все было понятно.

— Вы к кому, собственно, — начал я, но он снова перебил меня.

— Я позвонил сказать, сколько раз я могу…

Этого я не понял, хотя слова, повторяю, каждое в отдельности, были понятны.

— Послушайте, — снова начал я, но он взмахнул неведомо откуда взявшейся в его руке битой не то от бейсбола, не то от лапты и огрел меня по голове.

Я взвыл, но не проснулся.

Он отбросил биту в сторону, подошел ко мне и обеими руками ударил меня по ушам. Голова взорвалась, разлетелась на миллиард осколков и, образовав паутину трещин, соединилась вновь.

— Старик, — сказал Стив Уандер голосом Кости Сюткина, — ты даже не представляешь, какой тебя ждет сюрприз.

Я закричал от страха и, слава Богу, проснулся.

Некоторое время я приходил в себя, тяжело дыша и всматриваясь в темноту. Дыхание медленно восстанавливалось. Я решил зажечь свет и уже отвел свою левую руку, чтобы дотянуться до лампы, стоявшей на тумбочке слева от моей тахты, но…

Но моя рука натолкнулась на стену.

Я чуть снова не взвыл — теперь уже от страха, а не боли. Слева у меня не стена, а тумбочка, господа! Я же не сошел с ума! Или…

Изо всех сил стараясь оставаться спокойным, я стал лихорадочно соображать, где и у кого могу находиться. Глаза тем временем быстро привыкали к темноте.

Так. Комната не моя, это мы уже выяснили. Комната, кстати, маленькая, и потолок, если я не ошибаюсь, низкий. Рядом кто-то сопит, и, судя по тембру, сопит женщина. Я посмотрел в ту сторону, откуда раздавалось сопенье, и смог различить кровать, на которой, видимо, и лежала эта женщина. Спя… Ну, в смысле, спящая женщина.

Где я ее подцепил? Было ли у меня с ней что-нибудь? Я сунул руку под одеяло. Трусы… Ну и что? Это ни о чем не говорит. Это могло быть и с тем же успехом не быть. Какой-то извращенный Гамлет, ей-богу.

Ладно, оставь в покое женщину, лучше подумай о том, где находишься, а то снова придет дяденька Стиви и голосом Кости Сюткина скажет тебе, что…

Стоп! Костя Сюткин, ну конечно же, как у тебя из башки могло выскочить самое главное!

Я уже знал, где я. Я, правда, не мог понять, при чем тут эта неизвестная женщина на соседней кровати, но был уже спокойней. Я знал, где нахожусь.

Я был на подводной лодке.

С Костей Сюткиным мы вместе приехали из Москвы в Мурманск, откуда начинала свой круиз до Северного полюса и обратно субмарина под подлым названием «Заря». Пить мы начали в поезде. И с тех пор практически не прекращали это дело.

Вел себя Костя странно. Меня не покидало ощущение, что он чего-то недоговаривает. Сначала меня это настораживало, но по мере поступления спиртного я перестал обращать на это внимание. А потом все это куда-то исчезло, и осталось только ощущение непрекращающегося кайфа. За что теперь и мучаюсь.

Костю я знаю давно. Друзьями мы не стали только потому, что оба слишком много работаем, и наша занятость на дает нам сблизиться настолько, чтобы называться друзьями в полном смысле этого слова. Но это нисколько не мешает нам быть нормальными приятелями.

Он классный профессионал, Костя. Когда Басаев захватил в Буденновске заложников, мне лично довелось наблюдать, как он работает. Я восхищался этим парнем, его бесстрашием и здоровым легкомыслием.

— Старик! — говорил я ему в поезде. — Помнишь Буденновск? Ты был тогда на высоте, старик, — это я тебе говорю.

— Ты тоже не отсиживался, — отвечал он мне. — Я помню, как ты женщин защищал. Тебя же чуть не убили, помнишь?

Я помнил, но то, что там делал я, было по сравнению с действиями Кости работой дилетанта. К тому же я там преследовал личные цели, а Костя — общественные. И хоть это немного и по-коммунистически, мне оно нравится больше.

Мы прибыли в Мурманск, и пьянка продолжилась. Нам и в голову не приходило, что вообще-то можно и остановиться. Короче, к лодке мы приехали готовые. Но кое-что я помню.

Помню, что была грандиознейшая презентация, словно не круиз это был вовсе, а по меньшей мере закрытие всех войн на земле всерьез и надолго. И еще я помню фейерверк. Это было зрелище, доложу я вам. Ничего подобного в жизни не видел. Московский салют в честь пятидесятилетия Победы по сравнению с этим фейерверком — полузапретные забавы школьников с пистонами — вот какой это был фейерверк.

И главное — для кого? Мурманчане, подозреваю, в это время уже спали. Фактически, на этой презентации не было привычных халявщиков. Кроме, разумеется, прессы, которая, впрочем, тоже была в числе участников, причем по праву. Ну вот. Запустили фейерверк, не уступавший Северному сиянию, а потом все, кто на него глазел, спустились на корабль — в лодку, если угодно.

Но перед этим, помню, я потерял Сюткина. Потому что он достал откуда-то бутылку коньяка, налил мне в пластиковый стакан граммов сто пятьдесят, не меньше, и сказал:

— За тебя, старик! Чтоб, как говорится, и отдохнуть тебе, и поработать.

Я был настолько пьян, что потерял бдительность и, несмотря на то, что обычно пью только водку, жахнул этот коньяк и даже не заметил клоповьего привкуса.

Но что-то в его словах меня насторожило:

— Почему только меня? — спросил я, еле ворочая языком. — А ты?

— Обо мне не спрашивай! — засмеявшись, пропел он. — Старик! Ты даже не представляешь, какой тебя ждет сюрприз!

То самое, что его голосом говорил мне во сне Стив Уандер. Я понимал все больше и больше.

Но одна проблема осталась. Я старался не смотреть в сторону женщины, находившейся рядом. Как мне себя с ней вести? Было что-то у нас или нет?

Я попытался взять себя в руки и сосредоточиться. Давай рассуждать логично, Лапшин, говорил я сам себе. Во-первых…

Мои логические построения закончились, не успев начаться. Женщина застонала, перевернулась и вдруг зажгла лампу, которая стояла на тумбочке около ее кровати.

Справа от моей кровати стояло то же самое, но я уже не обращал внимания на такие мелочи. Сказать, что я остолбенел, значит сказать ничтожную долю правды. Я окаменел. Я превратился в лежащий соляной столб.

В кровати напротив лежала единственная женщина в мире, с которой у меня ничего в ту ночь и быть не могло — Юлия Рябинина собственной персоной.

Долгое время мы в упор рассматривали друг друга. Первым нарушил молчание я.

— На твоем месте должен быть Сюткин, — заявил я ей.