Читаем Течение времени онлайн бесплатно

Памяти мамы

Алеше было едва ли два года, когда ночью на противоположном берегу реки загорелась деревня. Сначала с отдаленного ее конца вспыхивали, как стога сена, дома, поджигаемые разносимой ветром соломою с крыш. Этих летящих огней с каждым мгновением становилось все больше и больше, каждый из огней поджигал очередной дом, и вскоре вся деревня превратилась в пылающий факел. Пожар был достаточно далеко от того места, где стоял мальчик, обхватив мамины ноги. Но даже здесь слышали нарастающий гул огня и видели мелькание черных, а порой, на мгновение, почти оранжевых фигурок людей, суетящихся на пожаре.

Конечно, Алеша не мог помнить деталей, но в его памяти сохранилось лишь какое-то страшное, непривычное зрелище: огромный костер из десятков домов. Еще он запомнил сильный ветер со стороны пожара, не похожий на тот, к которому он привык, – мягкому и нежному с запахом леса, цветов и сена.

Он не должен был находиться над обрывом реки. И мама отнесла его, крепко спящего, домой, где было темно и нетревожно. Она, прижав его к себе, легла с ним рядом и, убедившись, что малыш спит крепким, возможным только в раннем детстве сном, вышла на крыльцо. Связь мальчика с внешним миром проходила через мамину опеку, ласку и речь, от незнакомых явлений или неизвестных ему людей он мог оградиться, закрывая лицо ладошками.

Детская память сохранила, как папа, взяв Алешу на руки и время от времени подбрасывая вверх над головой, повернувшись лицом к заречью, шутливо напевал: «Огуречик, огуречик, не ходи на тот конечик. Там девки живут, огуречик оторвут!» Что это за песенка? Почему она из закоулков памяти, с самого дна его хранилища, оказалась на поверхности, когда он стал мучительно «вспоминать» раннее детство, даже младенчество? Что это было: проникновение в подсознание, указания в форме игры: не убегать, быть рядом, слушаться, хотя, что значит «не слушаться», он не понимал, он был еще одно целое с мамой, несамостоятельный, несмышленыш.

Смутно припоминалась обыденная картина: его, полусонного, закутывали с головы до пят, уподобив кокону. Такая его упаковка, теплая и уютная: шерстяные рейтузы и свитер, пальто и валенки, а на голове шерстяная вязаная шапочка, поверх которой надевалась меховая шапка, а меховые ушки шапки, охватывающие почти все лицо и на кнопках застегивающиеся под подбородком, полностью защищали его от мороза. Поверх одежды его заворачивали в одеяло и привязывали к спинке детских саночек. Вероятно, был какой-то праздник, может быть, Новый год, и когда они выехали на улицу, было темно, а на небе горели огромные холодные блюдца белых звезд. Мороз был, что называется, лютый. Папа взял веревочку, привязанную к саночкам, и они с мамой побежали по скрипучему снегу к трамвайной остановке, как вдруг он оказался в ледяной купели. Тут же возле дома, откуда они выехали, находилась водоразборная колонка, подход к которой был покрыт льдом. И здесь санки, потеряв устойчивое направление движения, заскользили куда-то в сторону и въехали под бочажок: под ними треснул лед, и они погрузились в парящую от мороза ледяную воду. Далее все происходило молниеносно: Алеша даже не успел испугаться, почувствовать какой-то дискомфорт, как через несколько минут находился в доме, откуда только что выехал. Его мгновенно распаковали, раздели – он был сухим, натерли какими-то мазями, а ему было смешно и весело – уже не хотелось спать. И только в постели он быстро успокоился и вскоре уснул крепким, здоровым сном. Наверно, это были тоже смутные воспоминания, не выходящие за пределы однообразной, растительной, еще не осмысленной жизни раннего детства. Какие детали мог помнить мальчик из своего раннего детства? Ровным счетом ничего. Проблески воспоминаний младенчества, если их можно так назвать, подобно вспышкам молнии в кромешной темноте сознания, могли быть связаны лишь с чем-то экстраординарным, например испугом родителей, вытаскивающих его с саночками из ледяной купели.

Уже позднее, может быть, через год после тех событий, проснувшись утром и обнаружив свое одиночество в комнате, Алеша сразу ощутил себя покинутым в тревожном мире без мамы. Другой мир этой комнаты за ее четырьмя стенами и окнами он не воспринимал, и до его сознания не доходили звуки, приходящие извне. Для него было достаточно, что он один в своем мире, куда допускались лишь самые близкие люди. В его детской душе жила убежденность, что мама его не покинет, она где-то рядом или скоро придет.

На помощь всегда приходил верный товарищ всех его нехитрых игр и переживаний – коричневый плюшевый мишка: с ним можно поговорить, тесно прижав его к себе. Они всегда спали вместе, вместе садились за стол, вместе гуляли во дворе с мамой.

Он помнил, как мама отдавала в палатку на Сухаревской площади сшитые ею шелковые блузки. Было море всякого люда – «толкучка». Мама брала его на руки, пока они не оказывались в стороне от хаотического человеческого движения.

Были и другие, более поздние смутные воспоминания, когда ангина или какие-то другие хвори укладывали его в постель. Тогда ему мешала лампочка под потолком, в люстре, основная часть которой состояла из зеленых трубочек. Вокруг окружья трубочек сооружали кольцо из двух-трех слоев газет, и электрический свет переставал резать глаза. Было трудно дышать, все тело содрогалось от кашля, глаза снова начинал резать свет от укутанной газетами люстры. Наступал жар, и через полузабытье и полусон он больше ощущал, чем видел, склонившиеся над ним родные лица и ласково-убедительные слова «надо», доходившие до сознания сквозь защиту из «не хочу противных лекарств». Таковы воспоминания о детских болезнях городского мальчика.

А потом Алеша вырос из кроватки, огороженной сеткой. И купили диван. А затем принесли загородку, огораживающую его, а вдруг(!), от падения во сне с дивана. Сооружение получилось надежным, но достаточно громоздким. Куда его прятать днем, как маскировать в комнате в двадцать с половиной квадратных метров, чтобы не нарушить с таким трудом созданного уюта?

В баню Алеша ходил с мамой. Сначала надо было выстоять длинную очередь, затем найти место в предбаннике, где раздевались, а затем, взявшись за руки, отправляться в мыльную. Он помнил, как однажды из-за него возник какой-то шум. Этот шум как будто бы был не о нем, его не касался: он был занят своим целлулоидным лебедем, который так замечательно плавал в тазу. Мама кому-то объясняла: «Он маленький, еще малыш, просто высокого роста…» Но они говорили что-то свое, громко и раздраженно, и в следующий раз он пошел в баню с папой. Он не почувствовал никакой разницы между этими банями, разве только лишился удовольствия пускать лебедя в тазу, который мама брала с собой в баню. Мужчин вполне удовлетворяли шайки, но в них лебедю было тесно.

А еще в уголках памяти Алеши запечатлелся шум, как-то возникший в трамвае и, казалось, его не касающийся. Он был занят своим делом – шевеля губами, читал вывески магазинов, мимо которых, пронзительно звеня, катил трамвай. Одни были простые и понятные: «Хлеб», «Булочная», другие – сложные для чтения, и мальчик не понимал их смысла: «Продмаг», «Торгсин», «Ломбард». «Продмаг». Мама объяснила, что это сокращения двух слов, объединенных в одно. «Торгсин» и «Ломбард» он часто слышал дома, но все забывал спросить, что они означают. Теперь эти слова приобрели для него реальный смысл. Возле этих магазинов было много народа, у «Ломбарда» стояла очередь, а у обочины тротуара извозчики и даже автомобили-такси. Но что происходит в этих магазинах, ему объяснили позднее. Так вот, какой-то толстый и грубый дядя кричал на маму, что он контролер, а мальчик – заяц, безбилетный пассажир, и надо платить штраф. «Но за что же? Он еще маленький», – спокойно возражала мама. «Нет, большой – он выше планки», – продолжал настаивать контролер. Может быть, этот день запомнился еще потому, что прошел дождь, вероятно, первый весенний дождь. И он был одет в другое – более легкое пальто, чем обычно. На улице было много воды и много солнца, и вода стекала тонкими струйками по окнам трамвая и даже мешала ему читать название вывесок. И как-то по-особенному звонили трамваи, и ему было очень хорошо и весело. А что там происходило наверху, над его головой, между контролером и мамой, его не касалось. Мама была с ним и защищала его от любого неправильного течения жизни. Прошло много лет, но Алеша помнил эту отметку у внутренней стороны дверей первого вагона трамвая за спиной вагоновожатого.

Можно ли считать реминисценцией общение с животными, которых ему приносили домой? Он мог часами возиться, подкладывая морской свинке кусочек свежей капусты, травки или морковки, белым мышкам – кусочки сухариков и колотого сахара или подливая в блюдечко молоко для ежика. Было интересно наблюдать за мышками, как они быстро взлетали по вертикальной лестнице в свой домик, а затем тут же возвращались назад. Это уже не смутные воспоминания о пожаре за рекой.

В своих детских воспоминаниях он всегда чувствовал рядом маму – защитника от неожиданных поворотов плавно текущего раннего детства. Без мамы он был еще никто. Она спокойно гасила вдруг возникающие недоразумения. Без тех далеких событий раннего детства, реакций при взаимоотношениях со сверстниками трудно или даже невозможно понять, как или посредством чего формировались привычки или даже характер мальчика.

Однако время, начатое с первых ярких, еще не осознанных впечатлений младенца, пребывающего в состоянии пробуждения к жизни, вступало в период убыстрения своего бега.

Лето для мальчишки начинается с последнего школьного звонка, весело дребезжащего: «Каникулы, каникулы!» Все можно забыть напрочь и наслаждаться жизнью. Можно до бесконечности рассматривать облака, наблюдая, как меняются их очертания, освещенность, окрашенность в зависимости от времени дня, и всегда этому восторгаться. Вслух, вслух восторгаться, кричать, если некому услышать. Не все понимают этот восторг – не замечают эту красоту. Их занимает полная забот и тревог жизнь – им не до облаков и Алешиных восторгов. Можно читать книгу одну за другой взахлеб, а некоторые любимые, известные от корки до корки, – перечитывать, начиная с любого места и наперед зная череду всех событий. Но это нисколечко не мешает возвращаться к ним снова и снова, смакуя отдельные места. А новые, еще непрочитанные книги! Они ожидают Алешу – герои и не герои, отправляющиеся в дальние страны. В эти каникулы Алешина мама подобрала ему книги, романтические герои которых жили в прошлом веке. Такие книги Алеша раньше не читал. И конечно, Аксакова «Бабочки», однотомник Брема и до дыр зачитанные «Три мушкетера».

Но это еще не все: надо готовить удочки, снасти, и эта работа проходит под руководством Алешиного папы: крючки на мелочь и на крупную рыбу, лески разного диаметра, поплавки донные и не донные, сачок для подсечки и, конечно, сачок для бабочек. Не забыть бы перочинный нож, увеличительное стекло, маленькое зеркало для наблюдения за всякой лесной мелюзгой, компас. Да мало ли, что еще надо, без чего летом просто невозможно!

Для Алешиного папы подготовка рыболовной снасти – некий ритуал, священнодействие, предвкушение огромного удовольствия наблюдать за поплавком над водной поверхностью, гладкой или слегка рябоватой, или даже лезть в воду отцеплять крючок от коряги. Думается, этот процесс в значительной мере заменял ему рыбалку. Он приезжал за семьей, чтобы отвезти на лето в тот маленький провинциальный городок, где работал на фабрике с утра до позднего вечера, а очень часто и в выходные дни. Тогда страна работала по пятидневкам: выходным был каждый шестой. Бывало, и Алеша ходил с папой ловить рыбу, хотя ему редко удавалось похвастаться хорошим уловом. Рыбачить на зорьке его еще не брали.

Итак, лето! Наступал интереснейший момент перемещения в лето из города. И это надо было обсудить всем сообща, голосованием, имея для возможных комбинаций два с половиной голоса. Алеше доставалась половинка голоса, и никакие призывы к справедливости не действовали. Все решалось абсолютным большинством голосов, все честно, хотя Алеша и подозревал, что за его спиной был сговор, где руководствовались целесообразностью и здравым смыслом. Он еще не дорос до их понимания в свои десять с половиной лет. Со стороны все выглядело вполне демократично. Понимая тонкую игру родителей, он и сам старался им подыгрывать, чтобы не создавать сложных ситуаций. Решение, которое можно было принять за пять минут, вырастало в игру. Поскольку все были свободны и никуда не спешили, то к этому занятию относились со всей серьезностью.

Вопрос стоял так: пароход или полуторка – первая советская грузовая машина, ласково называемая «газик». Алеша твердо стоял, конечно, за пароход – с двумя гребными колесами и капитанским мостиком, по которому не спеша переходил важный капитан с левого на правый борт и обратно в зависимости от обстановки, например, при швартовке или при встречном движении судна. Он видел в предыдущих поездках гребные колеса с раскачивающимися на них шлицами, знал, что такое «шпиль», «трап», «майна», «вира» и многие другие слова, начитавшись Бориса Житкова или Грина, да и мало ли какие книги он читал про путешествия. Наконец, с палубы по металлическим ступенькам с фигурными дырочками, по крутой лестнице с горящими на солнце медными перилами можно было подняться на самый верх, к капитану, если он, конечно, разрешит, и постоять возле него минут пять. Это верх счастья, если кто-то испытал его хотя бы раз в жизни! А вниз с главной палубы спускалась еще более крутая лестница, тоже с медными перилами, которая упиралась в двухстворчатую дверь машинного отделения, где находилась паровая машина. Но туда вход был запрещен. Кроме того, на пароходе была прогулочная палуба, по которой можно было побегать. И поменять такое путешествие на полуторку, все время ломающуюся в пути, – ни за что!

Потом они голосовали. С полной обреченностью, опираясь на стол локтем, Алеша поднял руку – половину своего голоса. Это был просто жест проигрывающего демократа, твердо стоящего на своих позициях. Что такое демократия, он представлял по разъяснениям мамы. Его не надо было успокаивать – он понимал безнадежность своего положения…

– Сынуля, – ласково начала мама, – нельзя упускать редкую возможность отправить вещи на грузовике. Кузов машины будет наполовину загружен деталями для фабрики, и мы сумеем загрузить все наши вещи. А ты знаешь – их немало: едем на целых четыре месяца.