Читаем Танкисты (Повесть) онлайн бесплатно

Эшелоны разгружали по ночам. Танки, урча, сходили по деревянным помостам на раскисшую от ноябрьских дождей землю, уже покрытую мокрым снегом, и сразу двигались в сторону леса. Приказ был строгим — к рассвету у путей не должно быть ни одного танка, ни одной автомашины, ни одного бойца.

Днем на станциях Пено и Андреаполь, вернее, там, где до зимних боев первого года войны были станции, а теперь оставалось лишь несколько наскоро сколоченных бараков, эшелоны не скапливались. Железнодорожники, измученные бессонными ночами и скудным пайком, в насквозь промокших ватниках бегали вдоль вагонов, ругались с поездными командами, желая поскорее освободить пути от порожняка, — ночью придут новые эшелоны с техникой и бойцами.

Уже давно, с прошлой зимы, здесь было тихо, а теперь каждую ночь прибывали составы, и станции наполнялись рыкающим гулом танковых двигателей и шумом автомобильных моторов.

Вражеская авиация пока не проявляла большой активности. Правда, вчера ночные бомбардировщики, летевшие куда-то на север, в сторону Октябрьской железной дороги, сбросили несколько бомб на полустанок, что в пяти километрах от Андреаполя, но ни один из вновь прибывающих эшелонов не пострадал — видимо, вражеская разведка не засекла сосредоточения войск на этих лесных станциях железной дороги, ведущей из Москвы на Великие Луки — город, еще занятый противником.

На полустанке загорелся деревянный пакгауз, куда еще летом завезли мешки с мукой и сахаром. Пожар потушить не удалось, на полустанке почти никого не осталось — все работали на станциях, куда непрерывно прибывали эшелоны.

Больше бомбежек не было — механизированный корпус разгрузился без потерь, и его бригады смогли сосредоточиться в большом лесном районе Калининской области, простиравшемся на сотни километров на запад, юго-запад и северо-запад в сторону Ржева, Белого, Смоленска, Великих Лук. Район глухой, бездорожный, но лес вековой, сказочный, казалось, уже позабывший бои, которые шли здесь прошлой зимой и этой весной — тогда Советской Армии удалось отбросить гитлеровцев более чем на двести километров — фронт остановился на западе, на границе Смоленской области, охватывая с фланга ржевскую группировку противника, и на северо-западе у Великих Лук.

Отсыревший за осень лес, по утрам схваченный первым морозом, сразу задышал новой жизнью — бойцы ладили из веток шалаши, весело курились походные кухни, танкисты натягивали брезент на боевые машины, шоферы проверяли скаты автомобилей, возились у моторов, гулко стучали топоры саперов.

Ночью лес затих.

Но уже утром, когда над вершинами сосен сквозь сетку мелкого сырого снега показалось серое солнце, лес снова ожил. Но иной жизнью — теперь уже не для отдыха бойцов после эшелонной тряски и тесноты, а для нового дела — махина танков, автомашин с мотопехотой, артиллерийских систем, бензовозов, транспортных грузовиков должна в считанные минуты подняться и прийти в движение — начинался марш по деревянным настилам, загодя налаженным саперами, стопятидесятикилометровый марш в сторону переднего края обороны, застывшей здесь еще с прошлой зимы.

И чем ближе этот поток, продиравшийся через лесной массив, к линии фронта, тем явственней слышалась канонада — передний край оживал. А потом морозный рассвет оглушила мощная артподготовка, длившаяся больше часа. Вслед за артиллерией на вражескую оборону обрушился сокрушительный удар пехоты — сюда загодя, еще в конце октября, был скрытно подан Сибирский стрелковый корпус. Он взломал вражескую оборону на всю глубину, и первый эшелон механизированного корпуса смог войти в прорывы. Разрушая остатки узлов обороны, передовые бригады устремились по снежным дорогам, глубоко охватывая ржевскую и бельскую группировки врага.

Второй эшелон корпуса продолжал двигаться по лесным дорогам от станции в сторону прорыва.

Бревна хлюпали под колесами автомашин, трещали и лопались, сплющенные гусеницами танков. Колонна войск вползала в черно-зеленую глухомань по гатевой дороге, оглушая рычанием лес.

Немолодой боец из дорожной службы, в одеревеневшей шинели, кутая шею серым вафельным полотенцем, с удивлением рассматривал поток машин, вдруг обрушившихся на заштатную прифронтовую дорогу, летом выстроенную саперами для снабжения давно уже застывшего в глубокой обороне фронта.

Бои шли на юге, в приволжских и донских степях, а здесь было тихо и лишь раз-два в день в сторону передовой тряслась старая полуторка с сухарями или повозки, груженные мешками с пшеном да патронными ящиками; понурых лошадок гнали рыжеусые дядьки в видавших виды шинелях. А сейчас вдруг появились большие, шестиколесные грузовики с новенькими зелеными кузовами, качались зачехленные «катюши», двигались танки, строго соблюдая дистанцию. Из брезентовых шатров высовывались молодые лица бойцов. Они с тревогой и удивлением смотрели на эту трясучую дорогу, которой нет конца, — болото, снова лес, опять болото. А где же деревня? Даже домика, сторожки какой-нибудь не увидели они с той самой ночи, как разгрузили их прямо на путях тупиковой железнодорожной ветки.

— Где хоть мы сейчас? — спросил шофер Прохоров маленького, худенького лейтенанта, клевавшего носом рядом с ним в кабине.

Лейтенант встрепенулся и бодро закричал, приоткрыв дверцу:

— Эй, сапер, что за места здесь?

Боец из дорожной службы замотал головой, явно не поняв вопроса.

— Никто не знает ни черта, — грустно сказал лейтенант, — глушь какая-то! Едем-едем, наверно, уже двести километров проехали, ни жильем, ни передовой не пахнет. Странно даже как-то.

Машину тряхнуло, и лейтенант стукнулся головой о лобовое стекло. Удар смягчила шапка.

— Поосторожней, Прохоров, — поправляя шапку, сказал лейтенант.

Но тут машина скособочилась, переднее правое колесо сорвалось с деревянного покрытия и повисло над краем болота.

Прохоров резко затормозил, лейтенант еще раз ткнулся шапкой в стекло.

— Соскочило, проклятое!

Треск лопающихся бревен и рев моторов внезапно затих — встала вся колонна.

— Эй, боец, — закричал Прохоров, вновь увидев сапера, — подсунь под колесо что-нибудь!

Тот подошел к машине, но только постучал лопатой по колесу и отошел молча.

— Товарищ лейтенант, сойдите, будьте добреньки, а то мы пропадем совсем.

Лейтенант, пригревшийся в кабине, нехотя вылез на дорогу, обошел грузовик сзади и почти наткнулся на бампер «виллиса». Не сразу за исхлестанным грязью ветровым стеклом разглядел папаху, но услышал голос:

— А ну-ка, молодец, иди сюда.

Теперь он отчетливо увидел генерала, приложил ладонь к шапке и довольно бойко доложил:

— Лейтенант Боев сопровождает машину с грузом.

— Что за груз?

— Подарки, товарищ генерал. К Новому году. Из Калинина. — И потом добавил: — От трудящихся.

— Почему за машиной не следишь? — Генерал спросил это, уже с трудом сдерживая гнев, и его первой мыслью было скомандовать сидящему сзади адъютанту— высокому румяному капитану в танковом шлеме и новеньком, очень белом полушубке, — чтобы тот распорядился сбросить застрявший грузовик с гати к чертовой матери. Но он сдержался, увидев, что сгрудившиеся у злополучной машины танкисты уже подвели под колесо вагу и оно медленно вползало на край настила.

Генерал вытащил из кармана шинели пачку папирос, закурил, зажмурил глаза. Ночь была тяжелая. Первый эшелон механизированного корпуса, введенный в прорыв четверо суток назад, уже завязал упорные бои, а через несколько часов и вся нескончаемая колонна вместе с этим мальчишкой-лейтенантом и его подарками тоже втянется по двум дорогам в шестикилометровый коридор и устремится вперед, к Боковке — единственной в здешних глухих краях железнодорожной станции. Там, как ему сказал, ставя задачу, командующий армией генерал Поливанов, корпус встретится с войсками соседнего фронта. Но до станции пятьдесят два километра, и немцы — это ясно как божий день — сделают все, чтобы задержать корпус, нацеленный во фланг большой и сильной их группировки, даже теперь, в конце второго года войны, реально угрожающей Москве. Если к станции действительно подойдут соседи, это будет окружение. Не такое, конечно, как в Сталинграде, — генерала ознакомили в штабе армии с последними фронтовыми новостями, — но все же котелок хороший.

— Отправляйтесь на свое место, — с раздражением и переходя на «вы», сказал генерал, заметив, что худенький лейтенант все еще стоит там же, где и стоял. — Занесла вас нелегкая в середину колонны. Сдали бы свои подарки в тылы, что ли!

— У меня приказ доставить груз по назначению…

Генерал прервал лейтенанта:

— Идите, я вам говорю.

И опять заревели моторы, защелкали, заскрипели бревна. Колонна тронулась…

Генерала Шубникова назначили командовать корпусом совсем недавно. Да, собственно, его и не могли назначить раньше: механизированные корпуса возникли лишь в сентябре. Под Москвой их формировали сразу три. И в каждом — две сотни танков, пехота на колесах, артиллерия, «катюши», саперы. Почти две тысячи автомашин — и ни повозки, ни лошади. Танковые корпуса существовали с весны и уже воевали в донских и приволжских степях. А мехкорпус — это совсем новая организационная форма. Так, во всяком случае, ему сказали в Наркомате обороны. Впрочем, сам Шубников знал, что не очень-то новая. Он еще в тридцать четвертом году служил в мехкорпусе, командовал батальоном. Потом механизированные корпуса расформировали.

Шубников вспомнил, как в тридцать седьмом его, только что окончившего академию механизации и моторизации, встретил старый дружок Иван Ковальчук: вместе учились в конце двадцатых годов в кавшколе. Но Иван успел уже стать комбригом, и они обмывали его ромб в московской квартире Ковальчука на Усачевке.

— Зря бросил ты, Микола, конницу, — раздумчиво говорил раскрасневшийся комбриг, подливая Шубникову коньяк в граненую стопку и накладывая на тарелку шпроты. — На танки пошел, а вон ребята из Испании приехали, говорят: танки твои там себя не показали. Горят твои танки. Только дым идет.

— Я тоже там был, недолго, правда. — И после паузы спросил: — А конница?

— Конница — это конница, — веско сказал Ковальчук и, помолчав, вдруг добавил: — Я вот три месяца назад тоже две шпалы носил, а сейчас, как видишь, дивизию принимаю.

— У кого принимаешь?

— Вот принимать-то не у кого.

— Понимаю. — И, помолчав: — А все-таки танки себя покажут.

— Ну давай, давай, — снисходительно улыбнулся Ковальчук.

Шубников сам смолоду был кавалеристом, любил конницу. Да и теперь еще часто, обходя танковый строй, он вспоминал своих лошадок той поры, когда служил начальником дивизионного конезапаса, — умных, красивых, выхоленных, подобранных по мастям. Первое время ему тоже не очень-то нравилось у танкистов. И расхожую танкистскую поговорку «Порядок в танковых войсках» он воспринял, скорее, иронически: какой уж там порядок? Но потом привык, да и порядок стал другой. Может быть, оттого, что в танковые войска пришло много кавалеристов.

Перед войной снова начали создавать мехкорпуса — большие, трехдивизионного состава. Шубников, уже полковник, был назначен командиром танковой дивизии. Но скомплектовать дивизию как следует не успели, хотя танки стали поступать хорошие — тридцатьчетверки.

В мае в дивизии было три батальона таких танков, остальные — БТ и Т-26 — верткие, даже прыгать умели (в тридцать шестом Шубников сам занял первенство в округе по этим прыжкам), но броню имели тонкую, да и пушечка слабенькая.

В августе в ходе боев мехкорпус расформировали — его практически уже и не было, остались лишь номер, штаб, отдельные подразделения, вырвавшиеся из окружения под Киевом. Раненого Шубникова отправили в Москву. После госпиталя несколько недель он работал в Главном автобронетанковом управлении Наркомата обороны, и как раз ему довелось участвовать в расформировании механизированных корпусов. Вместо них и танковых дивизий формировались танковые бригады.

Было не очень-то приятно своими руками делать это, но Шубников понимал: обстоятельства вынуждают.

Просто очень мало танков, их не хватило бы на корпуса и дивизии. Бригады можно было сформировать из тридцатьчетверок, а это кое-что значило в ту грозную пору.

В госпитале опять встретил старого дружка-кавалериста Ковальчука: лежали в соседних палатах.

— Ну что твои танки? — хитро улыбаясь, спросил Ковальчук, теперь уже генерал-лейтенант.

— А твои кони?..

— Они себя еще покажут.

— А танки уже показали.

— Где?

— Да у немцев.

— Это точно. Степь и мертвые кони. Картина, Микола, не приведи бог!..

Но шло время, и под Тулой зимой бригада полковника Шубникова — сорок пять танков — искусно маневрировала и наносила по врагу чувствительные удары. Он раздумывал тогда: «Под Луцком я имел почти двести танков и мало что мог сделать, а здесь полсотни машин, и немцы с ними считаются, на рожон не лезут. Почему?» Как-то спросил Шубников об этом у давнего сослуживца по Белорусскому военному округу генерала Баринова, приехавшего к нему в бригаду из Генштаба. Тоже бывшего конника.

Они сидели в избе за тесовым столом и ели оладьи, испеченные хозяйкой — маленькой старушкой в черном траурном платке.

— Научились, Николай Егорыч, — ответил на его вопрос генерал. — Подожди, скоро ты получишь хозяйство побольше, чем твое теперешнее.

— Спасибо, Никита Игнатьич. Значит, и у вас там считают, что без крупных танковых соединений эту войну не одолеть. Но надо, чтобы туда входили не одни танки, нужны и пехота на колесах, своя артиллерия, свои саперы.

— Правильно вопрос понимаешь, — сказал генерал.

И вот теперь, в конце второго военного года, у Калача, у Советского, у Серафимовича, в донских степях рвут и кромсают немцев наши танковые и механизированные корпуса. Шубников знал, что именно они, эти корпуса, находятся в остриях стрел, далеко охвативших Сталинград. Да и он здесь, в этих угрюмых лесах, в бездорожье, тоже вводит в прорыв махину танков, автомобилей, пушек, «катюш» — махину, именуемую механизированным корпусом.

Шубников про себя усмехнулся. Вспомнил, что Ковальчук сейчас где-то под Воронежем командует конно-механизированной группой: значит, и ему пришлось на старости лет понюхать бензина да солярки.

Впрочем, и сам Шубников был причастен к созданию крупных механизированных соединений.

После зимнего контрнаступления под Москвой его танковую бригаду отправили на формировку.