Читаем Тайные хроники Холмса онлайн бесплатно

В предисловии к «Секретным делам Холмса»[1] я рассказал, как мятая жестяная шкатулка, на крышке которой было выведено краской «Джон Г. Ватсон, доктор медицины, Индийский экспедиционный корпус», со всем содержимым оказалась у моего покойного дяди, тоже доктора Джона Ватсона. Однако второй инициал в его имени был «Ф», а не «Г», и он был доктором философии, а не медицины.

Она была продана ему в июле 1939 года некоей мисс Аделиной Мак-Уэртер, которая утверждала, что это именно та самая шкатулка, которую доктор Джон Г. Ватсон, соратник и биограф Шерлока Холмса, поместил в свой банк «Кокс и компания» на Чаринг-кросс[2] и которая содержала записи, сделанные рукой доктора Джона Г. Ватсона, о разнообразных событиях из жизни сыщика, по разным причинам ранее не опубликованные. Мисс Мак-Уэртер, будучи родственницей того самого первого доктора Ватсона по материнской линии, утверждала, что шкатулки с бумагами досталась ей по наследству и что только стесненные финансовые обстоятельства заставили ее продать их, и то с большой неохотой.

Мой покойный дядя, пораженный сходством собственного имени с именем другого знаменитого доктора — Джона Ватсона, тщательно изучил все известное о Шерлоке Холмсе и стал известным экспертом в этой области. Изучив дипкурьерскую шкатулку и ее содержимое, он вполне уверился в подлинности дневника и вознамерился опубликовать его, но события, связанные со Второй мировой войной, отвлекли его от этой затеи.

Чтобы обеспечить безопасность документов Ватсона, он снял с них копию, а шкатулку с оригиналами поместил в хранилище своего банка на Ломбард-стрит. К сожалению, в здание банка во время бомбежек 1942 года попала бомба, что превратило содержимое шкатулки в золу, а краску на крышке опалило так, что надпись на ней стала совершенно неразборчивой.

Оставшись лишь с копиями документов как единственным доказательством существования оригиналов и потеряв из виду мисс Мак-Уэртер, мой покойный дядя, опасаясь за свою репутацию ученого, решил, к сожалению, не публиковать их при жизни, и после его смерти все бумаги вместе с его примечаниями отошли по завещанию ко мне.

Поскольку, как я уже писал в предисловии к «Секретным делам Шерлока Холмса», по профессии я ортодонтист и мне не надо заботиться о своей научной репутации и поскольку у меня нет наследников, которым я могу завещать рукописи, по зрелом размышлении я решил опубликовать эти документы, хотя на подлинности их не настаиваю.

Рассказ, которым я открываю второй сборник[3], повествует о приключениях, связанных с Парадольской комнатой, которая упоминается в рассказе «Пять апельсиновых зернышек». Доктор Джон Г. Ватсон относит описанные в нем события к 1887 году. Это было одно из многих дел, какие в тот год расследовал Шерлок Холмс. Рассказы о некоторых из них никогда не публиковались, хотя доктор Ватсон утверждал, что «вел записи». Отчет о деле под названием «Парадольская комната» якобы был среди бумаг в жестяной шкатулке, хранившейся в банке «Кокс и компания».

Что касается даты этого конкретного приключения, то читателей может заинтересовать короткая справка, которую мой покойный дядя посвятил этой проблеме. Текст справки полностью приводится в Приложении.

Обри Б. Ватсон,

доктор медицины 

Шерлок Холмс крайне редко заходил в мой врачебный кабинет в Паддингтоне[4], предпочитая одиноко жить в своей квартире на Бейкер-стрит. Поэтому я изрядно удивился, когда однажды утром в ноябре 1987 года, вскоре после моей женитьбы[5] и приобретения практики у мистера Фаркуара зазвонил колокольчик входной двери, и в кабинете появился мой старый друг.

— Ватсон! — воскликнул он, энергично пожимая мне руку. — Надеюсь, вы и миссис Ватсон пребываете в добром здравии? — Выслушав мои заверения в том, что мы оба совершенно здоровы, Холмс продолжал: — Вижу, что работой вы сейчас не перегружены. А раз так, надеюсь, у вас найдется для меня немного времени? Смею предположить, что домашние удовольствия не при тупили ваш интерес к нашим скромным приключениям требующим применения моего дедуктивного метода?

— Нет, конечно нет, Холмс! И искренне рад нашему предложению. Но как вы определили, что дела мои идут не очень бойко и что я смогу принять ваше приглашение?

— По двум причинам, мой дорогой друг. Во-первых, по состоянию скребка для обуви у входной двери. Хотя на улице после вчерашнего дождя грязь, на скребке ее так мало, что я позволил себе сделать заключение о том, что сегодня им пользовались всего один-два пациента. Во-вторых, я заметил, что на столе у вас царит идеальный порядок. Только человек, располагающий временем, с такой тщательностью приводит в порядок свои бумаги.

— Вы совершенно правы, Холмс! — Я рассмеялся не только из-за простоты и убедительности его умозаключений, но и от удовольствия снова видеть друга.

— Значит, вы готовы поехать со мной на Бейкер-стрит? На улице ждет кеб.

— Конечно! Я только предупрежу жену и оставлю записку моему соседу, тоже врачу, который принимает моих пациентов, когда я отсутствую[6]. Наше соглашение является взаимным. Так что же за дело привело вас ко мне?

— Я все объясню в экипаже, — ответил Холмс.

Сделав необходимые распоряжения, я торопливо надел пальто, схватил шляпу и трость и присоединился к Холмсу, уже ждавшему меня в кебе. Как только экипаж тронулся, Холмс извлек из кармана письмо и протянул мне.

— Я получил его сегодня утром с первой почтой, поэтому и не послал телеграмму, а приехал за вами сам, ибо клиент настаивает на встрече в одиннадцать часов. Прочитайте, дорогой друг, и скажите мне, что вы об этом думаете.

С этими словами детектив сложил руки на груди и откинулся на сиденье, дав мне возможность внимательно прочитать письмо.

На письме стояла вчерашняя дата и тисненый адрес: Вилла «Виндикот», Литтл-Брамфилд, Сюррей. Оно гласило:

— Любопытно, не правда ли, Ватсон? — спросил Холмс, когда я сложил письмо и протянул ему.

— Вернулся с того света! — воскликнул я. — Мисс Рассел, должно быть, это привиделось.

— Вполне возможно. Однако, прежде чем пускаться в рассуждения научного или метафизического свойства, я бы хотел послушать мисс Рассел. Именно по этой причине я и попросил вас присутствовать при нашем разговоре. Как врач, вы наверняка определите, не является ли мисс Рассел истеричной или чересчур чувствительной особой.

— Конечно, Холмс, — заверил я с благодарностью за то, что он обратился именно ко мне с просьбой о профессиональной консультации.

На Бейкер-стрит мы приехали буквально за четверть часа до прибытия гостей. Мисс Рассел оказалась высокой изящной девушкой, ее черты и манера себя вести сдержанно свидетельствовали о хорошем воспитании и врожденном благородстве. О каких бы то ни было расстройствах нервного характера здесь не могло быть и речи.

Ее адвокат, мистер Фредерик Лоусон, также был молод и импозантен; в его твердом рукопожатии и прямом взгляде чувствовались серьезность и вдумчивость.

Вместе они смотрелись красивой парой, и, наблюдая за заботливым отношением Лоусона к мисс Рассел, я сразу предположил, что их отношения выходят за рамки обычных симпатий адвоката и клиента.

После того как все были представлены друг другу и Холмс получил согласие мисс Рассел на присутствие при беседе его давнего помощника, заслуживающего полного доверия, — речь шла обо мне, — мистер Лоусон начал беседу с короткого вступления.

— Мисс Рассел кратко написала вам, мистер Холмс, о существе дела, но не называла никаких имен, поскольку речь идет о самых уважаемых людях из высшего общества. Я знаю, что мы можем рассчитывать на то, что и вы, и доктор Ватсон будете держать все факты в секрете. А теперь передаю слово моей клиентке — мисс Рассел, которая сама расскажет о том, что я уже от нее слышал.

Лоусон умолк, а мисс Рассел начала рассказ звонким голосом, не торопясь и без каких-либо признаков волнения, если не считать того, что она изредка сжимала сложенные на коленях руки.

— Прежде всего, мистер Холмс, я должна немного рассказать вам о предыстории событий, которые заставили меня обратиться к вам за помощью.

Мой отец — банкир из Сити, ныне удалившийся от дел, — вдовец, у него больное сердце. По совету врачей отец переехал из Лондона в графство Сюррей, где купил виллу «Виндикот». Это дом, стоящий на краю деревни Литтл-Брэмфилд, расположенной недалеко от Гилфорда. В полумиле от нас находится замок Хартсдин.

Там живут молодой маркиз Дирсвуд и его дядя, лорд Хиндсдейл, младший брат покойного отца маркиза, который погиб на охоте в результате несчастного случая. Маркиз Дирсвуд остался сиротой (его мать умерла задолго до этого в швейцарской клинике, кажется, от злоупотребления спиртным). Тогда лорд Хиндсдейл был назначен опекуном молодого человека и теперь живет к замке, хотя маркиз уже достиг совершеннолетия и унаследовал фамильный титул.

Около семи месяцев назад я познакомилась с маркизом Дирсвудом при весьма необычных обстоятельствах. Поскольку молодой человек, как и его мать, здоровья был слабого, то в обществе появлялся очень редко, и гостей в доме тоже практически не принимали. Насколько я понимаю, он получил домашнее образование и ведет — точнее, вел до своей смерти — жизнь затворника. Правда, ему разрешали легкие упражнения и прогулки со спаниелем по кличке Хэндель по близлежащим полям и лужайкам, но, всегда в сопровождении слуги.

Именно во время одной из таких прогулок прошлой весной я впервые встретила маркиза. Я увидела его со слугой на лужайке рядом с домом. Они подошли к лестнице у забора, и слуга, уже перелезший через него, протянул руку, чтобы помочь своему хозяину. В это время Гилберт, как я стала его потом называть, потерял равновесие и упал, ударившись головой о столб.

Я подбежала помочь и предложила отвести молодого человека к нам в дом, потому что это ближе. У него кружилась голова, но при нашей поддержке он мог идти сам. Мы довели маркиза до виллы «Виндикот», где я оказала ему посильную медицинскую помощь. В это время слуга побежал за помощью в замок Хартсдин. Вскоре лорд Хиндсдейл приехал к нам в карете и забрал молодого человека с собой.

Неделю спустя маркиз в сопровождении своего дяди приехал к нам выразить признательность за помощь. Во время беседы я упомянула о моей любви к цветам, и маркиз Дирсвуд пригласил нас с отцом в замок посмотреть на их теплицы.

Это было первое из многих посещений за несколько последующих месяцев, во время которых мое знакомство с Гилбертом переросло в настоящую дружбу. Мне он показался одиноким молодым человеком, достойным сострадания и нуждающимся в обществе сверстников. У нас было немало общих интересов, и мы с удовольствием проводили время вместе. Я стала относиться к маркизу так, как, наверное, относилась бы к собственному брату.

Единственной тенью, омрачающей нашу дружбу, был лорд Хиндсдейл. Он очень любил своего племянника, даже слишком, поскольку и шага не давал ему ступить самостоятельно (хотя это отчасти можно понять, принимая во внимание слабое здоровье Гилберта). Несколько раз мои визиты отменялись по настоянию лорда, который считал, что Гилберт был слишком слаб, чтобы принимать в тот день гостей. Лорд Хиндсдейл — суровый и непреклонный человек, и я чувствовала, что ему не нравится моя дружба с Гилбертом.

Теперь я хотела бы подробнее остановиться на событиях прошлого лета. Гилберт и его дядя уехали из поместья, чтобы провести август в другой семейной родовой усадьбе — замке Дрампитлох на шотландском побережье. Спустя неделю после их отъезда я получила письмо от лорда — очень краткое, мистер Холмс! — в котором он сообщал, что его племянник, маркиз Дирсвуд, утонул, катаясь на лодке. Никаких подробностей в письме не было, и об обстоятельствах гибели Гилберта я узнала из газет. Может быть, вы их тоже читали, мистер Холмс?

— Конечно, читал. Прошу вас, продолжайте, мисс Рассел. Хотя тело так и не обнаружили, поминальная служба все-таки была проведена, не так ли?

— Да, мистер Холмс, в церкви Спасителя в Литтл-Брэмфилде. И присутствовали только ближайшие родственники и слуги.

Впервые выдержка изменила мисс Рассел, и голос ее дрогнул — видимо, при воспоминании о том, что, несмотря на ее дружбу с молодым маркизом, на поминальную службу она не была приглашена. Я видел, как напрягся в кресле Фредерик Лоусон, однако после непродолжительного молчания мисс Рассел овладела собой и продолжила:

— Я больше не имела никаких известий от нового маркиза Дирсвуда, коим после смерти своего племянника стал лорд Хиндсдейл, и все мои связи с поместьем Хартсдин, казалось, навсегда прекратились. Но три дня назад, около половины одиннадцатого вечера, мы с отцом возвращались в экипаже из Гилфорда, где ужинали с мистером Лоусоном, который многие годы является поверенным моего отца и стал за это время близким другом семьи. Когда мы проезжали мимо ворот поместья Хартсдин, я бросила взгляд на дом. Я сидела справа, занавеска была отдернута, и весь сад перед домом был у меня как на ладони. Светила полная луна, так что ни о какой ошибке в том, что я увидела, и речи быть не может.

— И что же это было? — спросил Холмс.

Он, как и я, находился под впечатлением достоверности рассказа и четкости изложения событий, хотя дрожь в голосе выдавала скрываемые чувства нашей гостьи.

— Я видела, что по лужайке шел Гилберт. Он шел в мою сторону, и черты его лица были хорошо различимы — по сравнению с прежними временами он похудел и осунулся.

— Он был один?

— Нет, его сопровождали двое мужчин, одного из которых, дворецкого Мейси, я узнала. Другого мне прежде никогда не доводилось видеть. Это был высокий, очень плечистый человек. — Голос мисс Рассел снова зазвенел от волнения. — Мейси и другой мужчина держали маркиза за руки, пытаясь вернуть его в дом. Какое же несчастное лицо было у Гилберта! На нем был написан такой ужас, что я и сейчас дрожу, вспоминая эту картину!

— И что вы сделали? — мягко спросил Холмс.