Читаем Тайна старого чердака онлайн бесплатно

В то памятное утро я, Иван Охломонов, ученик 6 класса "А," проснулся раньше обычного. Дело в том, что накануне вечером мама, с которой у меня, не скрою, есть некоторые досадные разногласия по вопросу о распорядке дня в период школьных каникул, не позволила мне дочитать до конца мой любимый рассказ Конан Дойля "Пляшущуие человечки". Приняв необходимые меры предосторожности (накрывшись с головой одеялом и подсвечивая себе фонариком), я раскрыл книгу и погрузился в то увлека- тельные, то леденящие душу приключения лучшего сыщика всех времен и народов Шерлока Холмса.

"Пляшущих человечков" я читал уже, как минимум, трижды, но каждый раз способность Холмса путем логических рассуждений раскрывать самые загадочные преступления, все так же удивляла меня. Кстати говоря, дедуктивный метод, использовавшийся Холмсом, широко пропагандировался, а при необходимости и применялся мной в различных, порой непростых обстоятельствах нашей школьной жизни. Возможно, поэтому в среде одноклассников и некоторых, наиболее продвинутых учителей за мной закрепилось прозвище Ваня Холмс. Я на него откликался тем более охотно, что оно, будучи созвучно моей фамилии Охломонов, — значительно лучше, на мой взгляд, раскрывало мою внутреннюю сущность, чем примитивное сокращение фамилии, к которому была склонна, в частности, сидевшая со мной одно время за одной партой отличница Клава Козлова. Правда, охлoмоном она называла меня только тогда, когда я в очередной раз забывал сделать домашнее задание по французскому.

— Неосмотрительно с ее стороны, — говаривал в таких случаях мой лучший друг Кирилл Ваточкин, известный в школьных кругах как доктор Ватсон. — Уж ей ли, Козловой, не знать, что не фамилия красит человека, а человек фамилию.

Но мы, кажется, отвлеклись от бурных событий того памятного утра, в которое началась эта поучительная история. А началась она с пустяка, о котором, возможно, и упоминать не стоило бы, если бы не вызванная им целая череда разнообразных, порой весьма важных последствий.

Короче, в тот самый момент, когда Холмс — и я вместе с ним приблизился к разгадке таинственных иероглифов, из комнаты, где спала моя младшая сестра Ася, раздалось сначала попискивание, затем похрюкивание. и, наконец, жалобный плач. Ася — мой крест в этой жизни, могу повторить я вслед за мамой, считавшей по опыту своего далекого дестства, что дети не вправе нарушать покой своих родителей ранее восьми часов утра. Пришлось выбираться из-под одеяла и идти к сестре, которой, впрочем, только и ждала этого, чтобы успокоиться и спровоцировать легкую утреннюю ссору из-за моего плюшевого медведя, которого она имела обыкновение класть с собой в постель.

Далее события этого утра развивались по удручающе обычной схеме. Ровно в восемь часов проснулась мама, и жизнь моя вошла в обычную колею: чистка зубов, умывание, завтрак. Затем — скандал, который мама, прирожденный педагог, устраивала строго по расписанию. На этот раз поводом для него стала пропажа, вернее, необнаружение по первому требованию мамы моего мобильного телефона. Этот пустяшный в сущности инцидент стал для мамы хорошем поводом напомнить мне о том, что бесцельное времяпрепровождение всегда заканчивается потерей телефона, а с ним и доверия родителей.

Предпринятые по инциативе мамы коллективные поиски телефона, в которых приняли участие все обитатели нашего дома, включая собаку Князя, ни к чему не привели. Атмосфера накалилась. Последовали допросы возможных соучастников преступления, включая Ватсона с которым, как выяснилось, я последним разговаривал по мобильнику. Ватсон и напомнил нам о всесилии дедуктивного метода, которым в таких случаях пользовался Холмс.

На помощь был призван дед, заметно польщенный тем, что его богатый жизненный опыт, наконец-то, оказался востребованным. За ним, разумеется, явилась и бабушка, окончательно все запутавшая.

— Вспомни, когда ты в последний раз пользовался телефоном, — требовал дед.

Бабушка, как сомнамбула, бродила по всему дому, прислушиваясь, не отзовется ли мой мобильник, номер которого она предварительно набрала на своем телефоне.

Мама рыдала на диване.

Тут-то и наступил мой звездный час. Мой напряженно работавший мозг, как молния, озарило воспоминание о том, что гениальный сыщик с Бейкер-стрит рекомендовал в таких случаях реконструировать весь ход событий, которые привели к преступлению. В нашем случае — к пропаже телефона. Вспомнив, где я находился во время моего вчерашнего разговора с Ватсоном, я сел в кресло и сосредоточился. Результат не замедлил себя ждать. Я с поразительной ясностью вдруг вспомнил, что, как и сегодня, виной всему был рев моей сестры Аси. Прервав на полуслове беседу с Ватсоном, я бросился на помощь.

— Вспомни точно, чем вы там занимались, — внушал мне дед, настаивая на том, чтобы общение с сестрой было воспроизведено мной в малейших деталях.

— Катались по полу, — озарило меня.

— А где был телефон?

— В заднем кармане.

— Он мог оттуда вывалиться?

Я задумался.

— Тогда необходим следственный эксперимент, — сказал дед и велел мне положить мамин мобильник в задний карман брюк, где он находился во время моего вчерашнего общения с Асей. Затем я улегся на пол и пару раз перекатился с боку на бок, вспоминая, как мы с Асей вырывали бедного медведя из рук друг друга. Телефон, звякнув о паркет, вывалился из кармана.

— Что и требоволась доказать, — торжествуеще заорал дед, бросая на маму и бабушку победные взоры.

Впрочем, к этому моменту я и сам понял, где искать мобильник. Через минуту я уже стоял перед мамой, держа в руках телефон.

— Был у Аси в комнате, под подушкой.

— То-то я его не слышала, — сказала бабушка, — стремясь по своему обыкновению своевременно примкнуть к победившей стороне.

Мама от коментариев воздержалась. Впрочем они были бы излишними. Жизнь в очередной раз подтвердила эффективность дедуктивного метода.

В моем исполнении.

Когда суета в доме, связанная с обнаружением пропавшего телефона, улеглась, я вышел прогуляться во двор. Светило теплое августовское солнце, и на душе у меня было спокойно. Хотелось развить успех. Я огляделся вокруг, прикидывая, к чему можно было бы приложить так блестяще подтвердивший свою действенность дедуктивный метод.

Путь мой лежал к cтарому сараю, приютившемуся в углу нашего двора Чердак этого сарая, на который вела приставная деревянная лестница, давно привлекал мое внимание. Сарай был недавно куплен родителями у старушки дачницы, жившей по соседству. Старушка была существом тихим и интеллигентным, после обеда она имела обыкновение усаживаться в тени старой липы с французской книжкой в руках. В ногах ее устраивался флегматичный кот, знававший, судя по задумчивому взгляду его выцветших от возраста оловянных глаз, лучшие времена. Нечто в облике этой парочки плюс подмеченное Ватсоном сходство старой дамы с домоправительницей Холмса миссис Хадсон навело нас на мысль о том, что на чердаке сарая могли храниться любопытные вещи.

Но вот незадача — дверь, ведущая на чердак, была заперта на огромный ржавый замок, ключ от которого, как утверждала бывшая владелица сарая, был безвозвратно потерян. Я и сам был склонен так думать до тех пор, пока… Но, обо всем по порядку.

С начала школьных каникул я, следуя советам Холмса, не раз рекомендовавшего доктору Ватсону развивать наблюдательность, решил потренировать свои аналитические способности на интеллигентной старушке (как удалось выяснить у приходившей каждое утро молочницы, соседку звали мадам Толстая). И вот, заняв наблюдательный пост за кустами малины, в изобилии росшими возле старушкиного забора, мы с моим другом Кириллом приступили к наблюдению за соседкой и ее котом (ну, как Холмс и Ватсон в деле о пестрой ленте). Кирилл фиксировал в блокноте передвижения объектов, а я обобщал и анализировал собранную информацию, пытаясь проникнуть пытливым взором в возможную вторую, тайную жизнь мадам Толстой. В том, что безобидная, на первый взгляд, старушка не так проста, мы с Кириллом не сомневались. И очень скоро у нас появились достаточные основания для подозрений. Впрочем, судите сами.

Мадам Толстая никогда не покидала пределы своего дачного участка. Она вела уединенный и даже замкнутый образ жизни. По хозяйству ей помогала женщина из соседней деревни, она же приносила продукты из нашего сельского магазина. Только по субботам, всегда в одно и то же время, около одиннадцати часов утра, в доме соседки появлялся один и тот же посетитель. Это был сухопарый, подтянутый старик в мягкой шляпе и с тростью. Мадам Толстая называла его кузеном и часами поила на веранде чаем со свежей, только что сорванной с куста смородиной. Темы бесед установить не удалось. Старики разговаривали по-французски.

Согласитесь, одного этого было бы достаточно для того, чтобы мы с Кириллом насторожились. В нашей деревне Глухово по-французски общались между собой только мои родители, да и то только когда обсуждали в моем присутствии проблемы моего воспитания. Поскольку проблемы Асиного воспитания они обсуждали по-русски, у меня давно сформировалось твердое убеждение, что о хороших вещах по-французки не разговаривают.

Предпринятые нами попытки установить контакт со старушкой результатов не дали. Мадам Толстая вежливо интересовалась нашими успехами в учебе, угощала свежей смородиной, но и только. Как только речь заходила о чердаке старого сарая, она замолкала и переводила разговор на другую тему. Но вот что странно: при упоминание о сарае кот, неизменный спутник старухи, настораживался и вопросительно смотрел на хозяйку. Морда у него при этом становилась задумчивой.

Что можно было сделать в токой ситуации? Посоветовавшись с Ватсоном и прикинув, как действовал бы на нашем месте знаменитый сыщик, мы решили разделиться. Я взял на себя самую трудную часть задачи: проследить за кузеном мадам Толстой. Кириллу, соответственно, достались старушка и ее кот, который вызывал у нас все больше вопросов. Настораживоло, к примеру, что мадам Толстая называла кота то Мюратом, то королем неaполитанским, что, согласитесь, в нашем Глухово, где котов называют Васьками или, на крайний случай, Барсиками, выглядело более, чем странно. Разумеется, главная задача Ватсона состояла в завладении ключом от входа на чердак старого сарая.

Приступить к осуществлению своих планов мы решили немедленно, не откладывая дела в долгий ящик. В ближайшую субботу, дождавшись, пока кузен церемонно распрощается с мадам Толстой у калитки ее дома и направится к стоянке маршрутного такси, я последовал за ним на велосипеде. Разумеется, предварительно я тщательно изменил свою внешность, надев черные очки и обменявшись с Кириллом рубахами (расчет строился на том, что если кузен обнаружит слежку, то примет своего преследователя за Кирилла, алиби которого будет несложно подтвердить). Использовать парик и накладную бороду, как делал в таких случаях Холмс, с учетом почтенного возраста старика и собственной изворотливости мы сочли излишним.

Из маршрутного микроавтобуса кузен вышел у входа в парк "Архангельское". По тому, как приветствовали его охранники у билетных касс, было ясно, что в Архангельском он — свой человек. Старик приподнял шляпу в ответном приветствии и, не спеша, опираясь на трость, направился к зданию дворца, белевшему меж высокими соснами.

Пройти в "Архангельское" без билета (ста рублей с собой у меня, разумеется, не было — мама считала это слишком крупной суммой для ребенка двенадцати лет) — задача непростая даже для начинающего сыщика. Но мы с Ватсоном не привыкли пасовать перед трудностями. Выставив перед собой велосипед, я деловым шагом устремился в проходную.

— Я с дедом, — бросил я вахтеру, кивнув в сторону удаляющейся фигуры кузена.

— С Александром Иванычем?

Я кивнул. Теперь я знал, как зовут кузена мадам Толстой.

— Проходите.

Я не стал дожидаться второго приглашения тем более, что старик уже скрылся за поворотом дорожки. Поднажав на педали, я нагнал его у вечно ремонтировавшихся парадных ворот, ведущих во внутренний двор дворца. Александр Иванович, заглянув на минутку за деревянный забор, закрывавший стройку, прошел к неприметному деревянному флигельку, стоявшему неподалеку. Старик отворил своим ключем тяжелую дверь и вошел внутрь. После недолгих размышлений я последовал за ним, оставив велосипед у входа.

Конечно, это было чистой воды авантюрой, к которым, по мнению мамы, я был склонен не по возрасту, но по воспитанию (при этом следовал теплый взгляд в сторону папы). Честно говоря, я даже не знал, что буду говорить, если натолкнусь в доме на кузена. Боюсь, что мама была права, когда говорила, что я, как и папа, склонен сначала действовать, а потом думать.

Первое, что я увидел, переступив порог флигеля, — старинное, во всю стену зеркало в раме из потемневшей от времени бронзы. Зеркало было таких размеров, что я казался себе в нем лилипутом, вступающим в Зазеркалье. Замерев от удивления, я принялся разглядывать комнату, буквально набитую, как лавка старьевщика, старинной мебелью. По обеим сторонам двери, которая вела в соседнюю комнату, стояли рыцарские доспехи. Рядом с ними — два резных шкафчика, на которых покоились серебряные канделябры.

Но пора было переходить к делу. Соседняя комната оказалась рабочим кабинетом Александра Иваныча. В нём стоял большой письменный стол со множеством ящиков. А за ним, спиной к двери, сидел человек в длинном, с буклями парике и камзоле старинного покроя. По движениям его правой руки я понял, что человек что-то писал. Моим первым побуждением, как нетрудно догадаться, было как можно быстрее — и бесшумнее! — исчезнуть из кабинета. Я осторожно попятился назад и — о, ужас! — задел канделябр, который немедленно со страшным грохотом обрушился на пол.

Признаюсь, что в этот критический момент самообладание, которым я заслуженно гордился, меня покинуло. Бросившись к выходу, я уронил и второй канделябр, упавший с не менее страшным грохотом. Но, что самое странное, человек в парике даже не обернулся. Голова его была по-прежнему слегка склонена набок, а правая рука продолжала выводить что-то на лежавшем перед ним листе бумаги.

Ужасное подозрение зародилось в моем постепенно вновь обретавшем способность к дедуктивному мышлению мозгу. Я осторожно обошел вокруг письменного стола, взглянул в лицо незнакомцу — и не поверил своим глазам. Передо мной сидел искусно сделанный восковой манекен, его пустые безжизненные глаза смотрели сквозь меня. А правая рука с зажатым в нем гусиным пером с издевательским автоматизмом продолжала размеренные движения, как бы имитируя процесс письма.