Читаем Тайна Белой Розы (ЛП) онлайн бесплатно
Тайна Белой Розы (ЛП)
Убийство судьи Хьюго Джексона находится вне юрисдикции детектива Саймона Зиля. Во-первых, это дело настолько громкое, что им занимается не кто иной, как новый комиссар полиции, поскольку судья Джексон председательствовал на сенсационном процессе над Элом Дрейсоном. Дрейсон, анархист, взорвал бомбу на свадьбе семьи Карнеги, но вместо того, чтобы убить миллионеров, пострадали обычные прохожие, включая ребенка. Драматический судебный процесс захватил все внимание Нью-Йорка в 1906 году. Во-вторых, участок Саймона включает в себя криминальный Тендерлойн, а не изысканный Грамерси-парк, где судья был найден с перерезанным горлом в своем запертом городском доме в ночь перед тем, как присяжные должны были вынести вердикт. Но вдова убитого настаивает на том, чтобы полиция позвонила бывшему однокласснику её мужа — криминологу Алистеру Синклеру, который, в свою очередь, обращается за помощью к Зилю. Вместе, применяя нестандартные методы Алистера, они должны выйти на след убийцы. Ведь полиция настолько сосредоточена на поимке приспешников Дрейсона, что отвергает любых других возможных подозреваемых.
Детективы / Прочие ДетективыСтефани Пинтофф
Тайна белой розы
Переведено специально для группы
˜"*°†Мир фэнтез膕°*"˜
Оригинальное название: Secret of the White Rose
Автор: Стефани Пинтофф / Stefanie Pintoff
Серия: Simon Ziele #3 (Саймон Зиль #3)
Перевод: Романенко Карина
Редактор: Волкова Евгения
ПРОЛОГ
Судья Хьюго Джексон был на грани нервного срыва — и так было с самого начала процесса.
Конечно, он был не один такой. Все — от финансовых магнатов Уолл-Стрит до рядовых работников магазинов в «Мейси», от брокеров по облигациям в «Бэнкерс Траст» до продавцов бакалейных лавок в «Уимэнсе» — нервничали из-за судебного процесса «Народ против Дрейсона».
Разница только состояла в том, что Джексон был главным судьёй.
Он не испытывал ничего, кроме отвращения, к Дрейсону, который ни словом, ни жестом не выказал никакого раскаяния за жизни, которые отнял.
Но этот обвиняемый будет осуждён по справедливости. В конце концов, в этом заключался долг судьи. Не говоря уже о том, что Джексон не хотел давать Дрейсону ни малейшего основания для апелляции.
И все же он не мог успокоиться.
Может быть, дело было в самом Дрейсоне — потому что Джексона приводило в замешательство то, как обвиняемый с отросшими волосами и бородой сидел молча, изо дня в день глядя на судью сквозь стёкла толстых очков в проволочной оправе. Это ощущение, что за ним наблюдают, не покидало его еще несколько часов после того, как он выходил из зала суда; хотя каждый раз, когда он оборачивался, за спиной никого не было.
Его жена сказала бы, что на старости лет он стал совсем чокнутым.
Вокруг него толпы людей, жаждущих узнать последние новости, хватали номера «Уорлд», «Трибьюн» и «Таймс» прямо из рук газетчиков, даже чернила ещё не успевали высохнуть. Они будут читать подробности того, как держалась сторона защиты. Завтра присяжные посовещаются, и судьба Дрейсона будет решена.
Публика, возмущенная преступлением, назвала этого человека чудовищем и теперь с трепетом ждала обвинительного приговора, в котором никто не сомневался. Если в этом мире существовала хоть капля справедливости, этот вердикт обязан был быть обвинительным.
По крайней мере, так считало большинство людей. Но судья слишком хорошо знал, что есть и другие.
Даже у Дрейсона были сторонники.
* * *
Когда примерно через полчаса судья приехал в свой солидный особняк из красного кирпича в доме номер три на Грамерси-Парк, он обнаружил, что его почта уже аккуратно сложена стопкой на серебряном подносе, стоявшем на столике в прихожей. Он задумчиво перебирал письма, пока не замер над одним из них.
Неужели снова?
Он разорвал конверт и взглянул на содержимое. Инстинктивно потянулся, чтобы ослабить галстук, который, казалось, начал его душить. Судья сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Затем, не сказав ни слова жене, он сунул всю пачку писем в карман пальто, схватил большой железный ключ, который всегда висел у входной двери, и перешел улицу к запертым кованым воротам, ведущим в парк, потому что только владельцы домов напротив парка имели доступ к маленькому частному оазису у подножия Лексингтон-авеню.
Дрожащими руками поднял ключ и повернул его в замке.
Проклиная свои расшатанные нервы, он закрыл за собой калитку, и на мгновение ему показалось, что он отгородился от всего земного зла.
Это был его личный рай: место покоя и красоты.
Он прошел через весь парк мимо нянек, толкающих детские коляски, и джентльменов, которые читали газеты на скамейках, выстроившихся вдоль ухоженных дорожек для прогулок.
Наконец он выбрал свою любимую скамейку, стоявшую у каменного фонтана возле западного входа. Его журчащие воды успокоили его расшатанные нервы, и он вздохнул свободнее. Успокоившись в тишине парка, судья заставил себя просмотреть остальную почту.
Это нужно было сделать. Рай никогда не был неуязвим перед Злом.
Сегодня днём ему доставили письма, полные ненависти и угроз.
Первые два были преисполнены гневных обвинений в том, что он слишком сочувствует Дрейсону.
Еще один автор объявил Дрейсона мучеником за правое дело и угрожал судье расправой.
Мужчина вздохнул, понимая, что придется вызвать полицию. Снова.
Почему все пытаются повлиять на него в связи с этим делом?
Дрейсон был самопровозглашенным анархистом, но не этот факт стал причиной того, что население Нью-Йорка было захвачено событиями в зале суда.
Нет, с Элом Дрейсоном всё было иначе.
Ровно в четыре часа в третью субботу июня он, предположительно, подложил бомбу в конный экипаж. Его целью был ни кто иной, как Эндрю Карнеги — гость на свадьбе в величественном кирпично-каменном особняке на Сорок седьмой улице.
Однако с самого начала план Дрейсона был плохо продуман.
Карнеги был не лучшей мишенью — потому что, как бы ни злился Дрейсон по поводу обращения с рабочими в «Американской металлургической компании Карнеги», сам магнат рассматривался в ней в основном как филантроп. Он поклялся отдать перед смертью свое огромное состояние и все пожертвования Карнеги-холлу, и Фонд героев утверждал, что он говорит серьезно.
— Я действовал во благо обычных рабочих людей. — После ареста Дрейсон произнес только эти семь слов и ничего больше.
Но когда взорвалась его бомба, погибли пять невинных человек: повозка разлетелась на куски, отчего разбились стекла в окнах близлежащих зданий и рассыпались кирпичи.
В то время как многие гости на свадьбе отделались лишь ссадинами и порезами, на улице орудие Дрейсона нанесло самый страшный ущерб.
Динамитная бомба — это неизбирательное, неуправляемое орудие смерти; простые слова не могут передать той бойни, которую она создает. Всего за мгновение она превратила приятный июньский полдень в сцену, которая больше подходила на поле боя, настолько велики были разрушения и травмы.
Лошадь, запряжённая в экипаж, оказалась отброшенной в сточную канаву, а ее задние ноги были оторваны взрывом; женщина осталась лежать, прислонившись к крыльцу городского дома, без обеих рук; мужчина с обожженной плотью растянулся на тротуаре…
Дрейсон хотел бороться за свое дело, нанеся удар по капиталистической системе, но, убивая невинных, обычных людей, он был навеки проклят общественностью.
И ещё… там был ребёнок.
Четырехлетний мальчик шел домой из церкви вместе с дедушкой, когда взорвалась бомба.
Один из его ботинок силой взрыва был отброшен на подоконник второго этажа.
Это было единственное неповрежденное напоминание о мальчике, и его изображение — одинокий детский башмачок с пуговицами, сделанный из черной кожи, одиноко болтающийся на этом выступе, — служило острым напоминанием о том, что город потерял в тот день.
Оно разошлось по всем крупным газетам и вошло в общественное сознание, как не смогли все остальные кровавые фотографии, которым было позволено выйти в свет.
И вот Дрейсона, человека, который хотел прославиться как революционер, вместо этого поносили как худшего из преступников — убийцу детей.
По этой причине зрелище у здания суда уже несколько недель напоминало настоящий цирк.
Многие хотели видеть Эла Дрейсона осужденным, и они приходили каждый день — часто с фотографиями жертв. Некоторые держали в руках фотографию уже упомянутого ботиночка.
И анархисты тоже пришли, в частности, пресловутая Эмма Голдман.
Своей зажигательной речью ей удалось разозлить толпу — причём, как сочувствующих, так и недоброжелателей.
Судья был скрупулёзен и осторожен в деле Дрейсона, и письма с угрозами в этом совсем не помогали. Он устал от махинаций и интриг, от политизирования всего этого процесса.
Судья собрал свою почту и вернулся домой из парка. Едва успев повесить пальто, он вернулся в библиотеку и потянулся к телефону.
Нужно сделать два звонка.
Первый звонок был человеку, которого он знал много лет и которому доверял.
— Я получил ещё одно письмо.
— Такое же, как и остальные?
— Да.
— Значит, всё так, как мы и ожидали, — голос на другом конце провода звучал устало.
— Что мне делать? — спросил судья.
— То же самое, что и раньше. Просто декодируй сообщение и следуй инструкциям.
— Это больше не может продолжаться, — сказал судья дрожащим голосом. — Мы должны выяснить, кто узнал наш код. С тех пор прошло уже много лет…
— Тише!
Несколько минут оба собеседника молчали. Потом второй спокойно продолжил:
— Мы придумаем, как это остановить. Но сейчас просто делай то, что тебе говорят.
У него не было выбора, поэтому он так и поступит. Пока.
Он положил тяжёлую чёрную трубку телефона на подставку. И почти сразу же снова снял её и дал оператору номер комиссара полиции Нью-Йорка Теодора Бингема.
Пока судья ждал, когда установится соединение, он решил, что будет осторожен.
Благоразумен — и всегда осторожен.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ГЛАВА 1
Несмотря на мои самые лучшие намерения — не говоря уже о превосходном французском жарком — я заснул от полного изнеможения.
Лежа на золотисто-зеленом пестром диване в середине трактата Моррисона «Преступление и его причины», я внезапно проснулся от яростного стука в дверь.
Я резко вскочил, отчего Моррисон рухнул на землю, а за ним последовала моя теперь уже пустая кофейная кружка.
Я нащупал свои видавшие виды карманные часы. Половина второго. В такое неприлично позднее время большинство людей предпочли бы звонить по телефону. Благодаря современному черному с медью телефону Строугера, установленному в моей новой квартире в прошлом месяце, со мной можно было связаться в любое время суток.
Конечно, во всём есть свои недостатки, но я уже начал ценить телефонные звонки гораздо сильнее, чем непрерывный стук в дверь, который разбудил меня сегодня.
Какого дьявола кто-то решил разбудить меня лично?
Я босиком подошел к двери по недавно покрытому лаком полу, который сейчас неприятно холодил голые стопы. Когда подошел ближе, стук прекратился, но вдруг настойчивый голос позвал меня по имени:
— Зиль! Открывай!
Я повернул замок и снял цепочку. В мерцающем свете газовых фонарей, стоявших вдоль коридора, узнал своего друга и коллегу-криминолога Алистера Синклера. Обычно уравновешенный и словоохотливый профессор, шатаясь, вошел в мою гостиную, рухнул на мой пестрый диван и беспомощно посмотрел на меня.
— Зиль, мне нужна твоя помощь, — сумел выдавить он, пока его не скрутил приступ кашля.
— Что случилось? — Закрыв дверь и заперев её на замок, я зажёг дополнительные масляные лампы в гостиной, а затем внимательно осмотрел Алистера в поисках травм, но ничего не заметил.
Ни разу за все время нашего знакомства я не видел Алистера в таком состоянии.
Его темные волосы, густо посеребренные сединой, не были гладко уложены; они стояли дыбом, как будто он несколько раз взъерошил их рукой. Дорогое кашемировое пальто было забрызгано грязью, а рукав — порван. Но больше всего меня беспокоило пустое выражение его голубых, смотрящих на меня глаз. Ясные, как лед, и всегда такие же холодные, его глаза обычно светились умом — но сегодня я видел в них лишь пустоту.
Я принёс ему стакан воды, который он взял, ничего не сказав.
Фонари мерцали — результат сквозняка, постоянно гулявшего по комнате, — и я поплотнее закутался в халат, а затем сел в мягкое зеленое кресло напротив Алистера.
Меня учили на работе, как нужно разговаривать в подобных случаях, поэтому, когда я спрашивал, что произошло, мой голос был тихим и спокойным. Но мой тон противоречил глубокой личной обеспокоенности — ибо то, что лишило Алистера привычного самообладания, должно быть поистине важным.
В первую минуту я подумал об Изабелле, вдовствующей невестке Алистера, которая помогала ему в его исследованиях мышления преступников — и которая занимала большую часть моих собственных мыслей, в чём я боялся признаться даже себе самому.
— Сегодня ночью был убит человек, — выдавил, наконец, Алистер, — тот, кого я когда-то считал одним из своих самых близких друзей.
— Мне жаль, — искренне произнес я.
Несколько мгновений мы молчали, пока он собирался с мыслями.
— Кто он?
— Хьюго Джексон. Он учился вместе со мной на юридическом факультете Гарварда, выпуск семьдесят седьмого года. — Алистер задумчиво улыбнулся. — Мы не разговаривали много лет, но когда-то были очень близки. Он даже был шафером на моей свадьбе.
— Вы поссорились?
Он покачал головой.
— Нет. Мы просто отдалились друг от друга. Завели разных друзей, разные интересы и стали видеться всё реже…
— Ты уверен, что это было убийство? — Теперь, окончательно проснувшись, я скрестил руки на груди и серьезно посмотрел на друга.
— Без сомнений. Его горло перерезано от уха до уха.
— Если вы не были близки, почему же ты узнал об этом одним из первых?
Давние отношения, которые не поддерживались много лет, не объясняли, почему он решил заняться этим делом. Или почему он был так расстроен.
— Наши жёны сблизились, и их дружба длилась долгие годы, даже когда наша собственная ослабла. Отчасти поэтому миссис Джексон сразу же позвонила мне.
— А вторая причина? — уточнил я, зная, что то, что Алистер не говорит, обычное важнее того, что уже сказал.
— Необычные обстоятельства, — Алистер инстинктивно понизил голос, хотя в комнате кроме нас никого не было. — Миссис Джексон нашла его в библиотеке; он лежал на столе в луже крови, — Алистер нахмурился и замолчал, погрузившись в свои собственные мысли.
— Продолжай, — не вытерпел я.
Он вернул мне стакан с водой.
— У тебя не найдётся чего-то покрепче, Зиль? Чтобы успокоить нервы?
Все, что у меня было, — это односолодовый виски «Талискер», который сам Алистер и подарил мне прошлым летом на день рождения — сувенир из недавней поездки на шотландский остров Скай.
Я щедро налил ему полстакана и сел ждать, когда он продолжит.
Алистер поболтал в стакане золотисто-коричневый напиток, больше наслаждаясь его ароматом, нежели вкусом.
— Рядом с его телом лежала Библия — не семейная Библия, а та, которую его жена никогда раньше не видела. И правая рука моего друга покоилась на ней, — сказал он, наконец.
Я попытался представить описанную Алистером картину.
— Будто он приносит присягу в суде?
— Да, — кивнул Алистер. — Мой друг был судьёй.
— Но ведь судьи чаще заслушивают чужие присяги, чем приносят собственные?
