Читаем Тайбола онлайн бесплатно
Геннадия Аксенова я знаю как человека истинно поморского характера — скромного и упорного, с душой щедрой и открытой всему доброму.
Уроженец Лешуконья, он глубоко познал родной край, влюбился в его самобытную природу. Страстный охотник, Геннадий Павлович исходил много километров таежными тропами. Накопленные впечатления легли в основу представленных в этом сборнике произведений.
С каким проникновением раскрыта судьба собаки-волка в повести «Тайбола». Подлинной психологической глубиной отличается рассказ «В хребтах Васитовой». Не оставляют равнодушными читателя и рассказы «Прости меня, Дамка!», «Медвежонок», «Егорша», «Встреча у ручья» и другие.
Геннадий Аксенов занимается литературным трудом уже многие годы. Он не только сам предан ему всей душой, но и объединяет вокруг себя молодых литераторов Северодвинска, где сейчас живет и работает. В течение ряда лет Г. П. Аксенов возглавлял литературное объединение «Гандвик». При его активном участии подготовлен и издан в 1991 году коллективный сборник стихов и прозы «О Севере, о жизни, о любви».
Произведения Геннадия Аксенова публиковались и в ряде других коллективных сборников, в центральных и местных журналах, газетах.
Я верю, что впереди у него новые творческие удачи. От души желаю ему этого!
Север… Вся жизнь моя связана с ним. Немало довелось побродить по тайге Архангельской области с ружьем и неизменной спутницей собакой. Хорошо знакомы мне угрюмые суземья и болотные топи, чуткий ночной сон у костра. Повидал огромные нетронутые цивилизацией девственные боры, кишащие дичью и зверем. И всегда у меня вызывали восхищение сила духа, смелость и выносливость охотников, глубокая, беззаветная преданность их четверолапых помощников.
Свою повесть «Тайбола» я посвящаю землякам.
Изба у Андрона большая, просторная. Тут собрались охотники со всей деревни.
Хозяин, глуховатый плешивый старик Андрон, занимает место в красном углу. Слева от него за столом сидит почтенный седобородый старец Павел Пудович, оглядывая мужиков, чинно рассевшихся по лавкам.
Все молча чего-то ждут. Тихо потрескивает лучина, смолистый запах дыма плывет по избе, ударяет в нос.
Лучины заготовлено — до утра гореть хватит: хозяин позаботился, нащепал полное запечье. Семья Андрона на полати взобралась, лишь шустрый Петька хлопочет у светильника: дед поручил.
Светильник у Андрона медный, с хитрыми завитками. Корыто долбленое, лиственничное, на дне песок речной насыпан — это для огарков от лучины.
Сидят мужики, дымят самокрутки. Сизый дым пеленой стелется. Ребятня на полатях от дыма раскашлялась. Никто не решается слово вымолвить.
Первым нарушил молчание старец Павел Пудович. По мере того, как свет от лучины становился ярче, его обветренное, иссеченное морщинами лицо обретало все большую четкость очертаний. Под мохнатыми белесыми бровями теперь отчетливо синели глубокие добрые глаза. Огромная по грудь, белая борода лежала на столе.
— Не радость собрала нас вместе — скосила чумка проклятая собак в деревне за неделю. А охотник без собаки, что семья без коровы. Да что впустую говорить, сами знаете.
— Знаем! — откликнулся Федот, не последний охотник в деревне.
— Думать надо, что делать-то… — подал голос и Алексей, плотный крепыш. Он привычно поправил широкий солдатский ремень, собрав сзади складки на выцветшей гимнастерке.
— Для того и собрались, — молвил Павел Пудович. — Без собак, знамо дело, невозможно добывать в лесу мясо, шкуры и меха.
Старец обвел взглядом собравшихся.
— Молчите, мужики? Тогда слушайте, что я баять буду. Вчерась обоз с рыбой из Ямозера проходил. У меня на подворье ямщики останавливались, лошадям передышку давали. За чаем обозники сказывали, что в далекой тайболе, на зимовке ошкуя Семена, собака ощенилась. Правда, щенята от волка, однако сука у охотника ладная. Может, щенята в суку удадутся. Вот и смекаю я — а не пойти ли кому из нас? Семен-ошкуй — наш деревенский мужик, прикидываю — нас в беде не оставит.
Охотники, поджав губы, задумались.
— До Семеновой избы в тайболе сотня верст будет. Отважится ли кто на такое? В лесу, поди, сугробы в сажень, — выразил сомнение Федот.
— Да, слабому тут не сдюжить, — вновь заговорил старец. — Сдается мне, это только Алексею Геннадьевичу впору будет. Он легкий на ногу, покрепче всех вас, да и воевал. Разве может подвести сельчан солдат?
Павел Пудович вопросительно глянул на Алексея, но тот не сказал в ответ ни слова. Шутка ли, туда-обратно двести верст целиной топать. Опять же — от семьи уходить, а дома детей семеро по лавкам, жена хворая.
— Не молчи, охотники ждут, — теперь уже впрямую обратился к Алексею старец. — Килограммов десять соли возьмешь в подарок, баночку пороху, мыла, сахару… А дойти — дойдешь. Лыжи у тебя крепкие, легкие. Думай, Алексей, думай…
«Может, это и к лучшему, — размышлял охотник. — Даст Бог, не одним щенком нас Семен-земляк одарит, тогда без собаки не останусь. А коли так — и семья сыта будет».
— Будь по-вашему, мужики. Пойду!
— Вот и ладно! Только в пути поспешай, Алексей: до февральских вьюг возвернуться надобно, — предупредил старец.
— Не боись, Павел Пудович! Все будет путем, — улыбнулся Алексей, нахлобучив на голову шапку.
В тот же вечер ему принесли собранный для Семена подарок. Хотя какие могли быть излишки в те послевоенные годы: товары-то первой необходимости отпускались по карточкам. Да видать, не зря пословица придумана: с миру по нитке — голому рубашка.
Утром, еще затемно, отправился охотник в дальний путь. От деревни вдоль реки, закованной льдом, тянулась лыжня, и Алексей ходко побежал по ней. Поскрипывал под камусом широких охотничьих лыж снежок, мелькали белоствольные березки, от горячего дыхания на морозе закуржавела борода.
Когда забрезжил рассвет и лыжня пошла круто вправо, врезаясь в чащу, Алексей остановился передохнуть. Восемь километров незаметно затемно отмахал: лыжи, подбитые камусом — лосиной шкурой наружу, — легко скользили по укатанному снегу.
Подумалось о доме. Как там дети? Поди, уже проснулись? Как Лукерья? Не расхворалась бы шибко. На душе от этих мыслей стало тревожно, заныло в груди. Но не поворачивать же назад. «Будь что будет, не стану брать плохое в голову», — попытался успокоить себя Алексей.
Ступив с твердой накатанной лыжни на рассыпчатый рыхлый снег, он залопатил лыжами по целине. Грудью и плечом сильнее теперь ощутил лямку отяжелевших на бездорожье нарт. Опытный охотник Алексей исходил леса эти вдоль и поперек. Но сейчас он шел не на охоту, а за сто верст киселя хлебать: может случиться так, что, пока он дойдет до Семена, тот успеет извести щенков. Зачем они ему? Сука у него еще молодая.
Скидывая с капюшона малицы снег, Алексей так тряхнул головой, словно хотел избавиться от мрачных мыслей.
«Ого, елки-палки, за полста градусов стужа прет!» — отметил он про себя, вдыхая ледяной недвижный воздух.
Сбив сосульки с бороды, охотник сунул в рот ячневый сухарь и, разжевав его, с удовольствием проглотил. Что для него мороз? Губы в такт шагам шепчут незамысловатые частушки:
Нарты, зацепившись за осинку, дернули плечи назад. Алексей, достав топор, легко, одним несильным ударом, срубил деревце, очистил его от сучков. Только нижней, у комля, срезал сантиметрах в десяти от стволика. Получился длинный легкий шест с крючком на конце. Идти стало легче: есть опора.
Так и одолевал Алексей тяжелый путь километр за километром, превозмогая холод, голод и усталость. За все время пути ему встретилась только одна ветхая лесная избушка, где он смог отогреться, отоспаться и чайком побаловаться.
А лес жил своей жизнью. На снежном склоне паслись дикие олени. Их было семеро. Подпустили человека близко: видать, еще не стреляли в них охотники.
Затем Алексей пересек узорчатую цепочку следов лисицы. А преодолев еще несколько километров, увидел, как, пробивая грудью глубокий плотный наст, не спеша, идет великан сохатый. Останавливаясь около молодых осинок, он поднимал горбоносую, с отвислой губой морду и рвал тонкие побеги с веток. Его крепкие зубы, как жернова, перемалывали корм. Вдруг лось насторожился…
Треснул сучок. С сосны на ель перескочила белка-летяга, тенью за ней метнулась куница. Почуяв опасность, вспорхнули из ивняка куропатки.
Но не куница испугала сохатого. Не пугала его и избушка за косогором, над которой постоянно курился дымок. Совершенно не боялся лось доброго человека, уже не первый год живущего бок о бок с лесными обитателями.
Влажные глаза лося пристально смотрели в лесную чащу. Раздув ноздри, он прядал ушами, прислушиваясь. Тонкий слух зверя уловил приближение кого-то незнакомого. И страх перед неведомым заставил сохатого сорваться с жировки.
Из лесной чащи на поляну выехал закуржавевший Алексей, словно колокольчиками, позванивая сосульками на бороде. Последние метры до избушки мужик шел, выбиваясь из последних сил. Слабость валила с ног, хотелось есть, пить и больше всего спать.
Алексей спотыкался, падал, но запах дыма, так приятно щекотавший в носу, помогал собрать силы и двигаться вперед, к избушке. Продрогший до полусмерти, наконец-то добрался он до зимовья.
Навстречу ему опрометью бросилась крупная лохматая сука и зарычала. Алексей подошел с подветренной стороны, и собака, зарывшись глубоко в снег, не сразу его учуяла.
— Эй, хозяин, жив ли? Принимай гостя! — хриплым, простуженным голосом крикнул Алексей, сбрасывая с плеча лямку нарт.
— Уж не почудилось ли? — высунулся таежник из дверей. — Гости?! Тайга, цыц! Пошла прочь!
Хозяин, косматый бородач, полураздетым выскочил на мороз. Как медведь, сгреб в охапку враз обмякшего, уставшего до безразличия мужика и втащил его в избушку.
— Алексей! Да ты ли это? Что стряслось-то? Уж не война ли треклятая опять подкралась? — спрашивал, раздевая гостя.
Давно не встречался с ним Алексей, а прежде знал близко. Не было в Лебском охотника лучше Семена: один с собакой на медведя ходил, а сколько сдавал шкурок белки, горностая, норки, куницы… Но пришлось ему уйти из родной деревни, так как сильно обидел его один районный руководитель. Не смог простить Семен той обиды, ушел подальше от греха в лес. Построил избушку небольшую на берегу маленькой речушки и вблизи рыбного озера, да так и живет ошкуем. Того руководителя уже давно в живых нет, а Семен и не думает переселяться в деревню. Навсегда приворожила его лесная тишина тайболы.
Раз в году, когда рыбу обозом вывозят с озера, Семен обогревает у себя в избушке людей, узнает новости. Но неожиданное появление Алексея встревожило его.
А Алексею теплая избушка Семена показалась раем. Горячий чай на травах с диким медом быстро отогрел путника, и он тут же за столом уснул — как будто в омут провалился.
Семен устроил гостя на лежанку и лишь утром стал расспрашивать, зачем тот прибыл, какая нужда привела.
Алексей поведал про беды людские, а как услышал за дверью звонкий лай собаки, сказал и о главном.
— Как не выручить, коли успел вовремя, — охотно откликнулся Семен. — Четверо у меня щенков. Троих можешь забрать. Одного не знаю: будет нет от них польза. Ведь моя блудница от волка щенков прижила. Собак-то в тайболе больше нету…
Напарившись березовым веничком в баньке и сутки отдохнув, Алексей собрался в обратный путь. Еще мог бы пожить y Семена, но спешил, чтоб лыжню пургой не занесло: не надо тогда ориентир держать — лыжня сама приведет в деревню.
Еще мерцали в просветах между облаками далекие звезды, когда Алексей, тепло распрощавшись с Семеном, отправился в дорогу. Домой идти всегда веселее. К тому же Алексей хорошо отдохнул и основательно подкрепился. Радовало его и то, что он смог выполнить поручение односельчан: на нартах слышно скулили два щенка, закутанные в медвежью шубу. Третьего Алексей нес за пазухой в малице — для себя наметил. Сучка… Глядишь, к осени зверя погонит.
С самого начала Алексей взял умеренный темп. У него было правило: тише едешь — дальше будешь. Лыжня часто меняла свое направление: то она спускалась с косогора, то поднималась на крутизну или зигзагом бежала вокруг холма.
Но напрасными были старания Алексея обнаружить хоть кого-либо из лесных обитателей. У него было намерение поохотиться на обратном пути и вернуться в село не только со щенками, до и с дичью. Ведь встречались же ему, когда шел вперед, и звери, и птицы, а тут как вымерли разом.
«Никак пургу почуяли?» — смекнул охотник.
Впереди лежало широкое болото, и надо было поскорее проскочить его. Началась низовая метель, и стало ясно, что еще немного, и лыжню совсем заметет.
Алексея охватила тревога: он-то считал, что до февральских вьюг еще недели две, а кажется, заваруха предстоит нешуточная.
Вдали синела спасительная зубчатая полоска леса. «Эх, кабы успеть пересечь болото до большого ненастья!» — молил Бога охотник.
