Читаем Сыны Амарны (СИ) онлайн бесплатно

Здесь и сейчас, на борту фрегата "Амарна", когда отпуск подошел к концу, и близится боевой рубеж, время течет мучительно медленно. Вынужденное бездействие растягивает часы до предела сумасшествия, пробуя границы рассудка на прочность. Тишина и спокойствие, царящие на третьей палубе, где расположены каюты космической пехоты, нарушаются исключительно монотонным гулом ССД [СверхСветовой Двигатель]. Но тишина и спокойствие совершенно не присущи жилой палубе, несмотря на ночь по местному времени.

Большую часть пути, здесь буйствовало оживление. Кто-то "надирался в дрова", кто-то "толкал железо" в спортзале, а кто-то перекидывался в карты на… да все, что только способен возжелать человеческий разум! Начиная с банальных сигарет, кофе и прочих, более сильных стимуляторов, нелегальных во всем пространстве подвластном Объединению Солнечных Систем. И заканчивая, не менее банальным, раздеванием и сексом – часть нашего взвода составляют девушки, а они тоже любят секс. Кто-то же активно "злоупотреблял", как стимуляторами, так и сексом, спеша пресытиться перед очередной высадкой – из кают доносились поскрипывания и стоны. Да, веселье не затихало большую часть пути.

Но большая часть пути пройдена. И сейчас все отдыхают от дикого безумства, которому предавались всего пару дней назад. Отдыхают, потому как устали "отдыхать".

Я мысленно усмехнулся нелепому парадоксу.

Помню, спросил как-то Джонса – одного из моих сержантов, – не надоело ли ему, вот так, постоянно то пить, то трахаться, то "вбухивать" жалованье в "холдем"?

"А чо надоест-то, капитан? – удивился тот. – Нет сил пить – "поскрипи койку". А когда совсем приестся – тут и очередной бой не за горами. А там, в бою-то, только и думаешь, что о "виськах" да сиськах!"

И надо признать, понимаю его логику. "Лучший отдых – смена занятий", – всплывало в памяти выражение, неизвестно где и когда слышанное. И, как ни крути, обстоит все именно так. Все приедается рано или поздно. Всегда хочется чего-то другого. Чего-то большего. Нового.

Я прислушался – мерное "бормотание" ССД успокаивало и убаюкивало, навевая безмятежную дрему. Лучшая колыбельная на моей памяти.

Впрочем, я и знаю-то их всего две. Эту – чарующую своим однообразием, укачивающую плавными вибрациями, разливающимися по корпусу корабля, и окутывающую сладким умиротворением. Словно кто-то бубнит за стенкой. Словно тихо напевающий голос, что доносится сквозь сон.

Шепот Амарны – так ее здесь называют.

Мне доводилось бывать и на других кораблях, но нигде я не встречал ничего похожего. Фрегаты новых поколений, как и корабли других классов, лишены подобного "недостатка". Моя "Амарна" осталась самой "опытной" из всех, что еще не списали. И именно такой она мне и приглянулась.

Формально, конечно, она принадлежит Флоту, но черта с два, я позволю кому-нибудь забрать ее! Только через мой хладный труп, распиленный на мелкие кубики!.. Что, скорее всего, недалеко от истины. Флотские, наверняка, спят и видят, как из очередной высадки 9-й взвод Первого Штурмового вернется без капитана и они смогут, наконец, заменить древний фрегат, что тормозит весь батальон…

Другую же "песню на ночь" космопехи слышат гораздо чаще. Она грохочет и сотрясает. Стрекочет тысячью свинцовых кузнечиков, звенит в ушах и терзает перепонки раскатами взрывов. И оглушает до такой степени, что фильтры боевой брони перестают пропускать звуки "снаружи", оставляя только голоса в коммуникаторе: яростную ругань, упоминания мифических богов в самом нелицеприятном свете, и крики. Крики восторга и радости. Крики предостережения. Крики боли и ужаса. Осознания неизбежности. И предсмертной агонии.

Удивительно, но под этот "полет валькирий" тоже можно засыпать и смотреть весьма "радужные" сны. Не сразу, конечно. После Шепота Амарны, многообразие голосов, несущих в себе лишь одно – уничтожение, – несколько сбивает с ритма. Но не более. Космопехов не напугать взрывами и грохотом, стрекотом очередей, дикими воплями предсмертных мук. Придуманы даже сотни поэтичных называний хаосу в эфире коммуникатора. Так уж космопехи воспитаны.

С самой "учебки" каждому вдалбливают, что все обязательно умрут. И не просто умрут, а задолго до того, как волосы тронет седина и лицо покроют морщины. Умрут, скорее всего, крайне мучительной и болезненной смертью. И если очень повезет – не разбросанными по кускам на несколько метров вокруг так, что не разобрать кто есть кто… "Не бывает старых космопехов", – гласит переиначенная на новый лад поговорка.

И все же, головы многих в моем взводе уже серебрятся, а лица исполосованы складками, несмотря на то, что большинству нет и двадцати пяти. Седина – следствие постоянного нервного напряжения и употребления различного рода препаратов. Начиная с тех, которыми "пичкает" боевая броня, и заканчивая теми, которыми многие "накачиваются" добровольно. А складки – и не складки вовсе, а шрамы, избороздившие молодые лица. Косметическая медицина, конечно, может с легкостью убрать любой рубец, или восстановить оторванное ухо. И эти операции входят в военную "страховку". Но космопехи крайне пренебрежительно относятся к данным процедурам. "Шрамы украшают, а седина придает солидности", – гордо отвечает каждый.

Большинство девушек, впрочем, убирают самые "красивые" рубцы, да и части лица у них, чаще всего, присутствуют в полном объеме.

Но никто из космопехов никогда не задумывается, что ждет впереди. Никто кроме меня…

"Может, старею?"

Если честно, даже представить не могу каково это – стареть. Когда уже ходишь с трудом, ложишься спать и понимаешь, что завтра можешь не проснуться. А утром первая мысль – а не тот ли самый это день? И все выливается в бездеятельное ожидание…

Но здесь об этом не думают. Здесь некогда об этом думать. Да и незачем. Мысли космопехов концентрируются исключительно на насущном: один день – одна жизнь. Таковы местные реалии. И никто на борту "Амарны" не задумывается о смерти. Никто кроме меня…

В космической пехоте, впрочем, любой день может оказаться последним. Расстаться с жизнью представляется возможным не только в бою, но и вне его: законы цивилизованного общества в этой среде отсутствуют напрочь. Смерть не просто – "ходит по пятам", она "держит за руку" каждого с самой "учебки". Ее ласково называют сестренкой – вроде как, "хвостиком" увивается за старшим братом. А в моем случае – матерью…

"Мать не обидит свое дитя", – говорят одни, шепотом рассказывая обо мне новобранцам. "Капитан бессмертен!" – поддакивают другие вдохновенно. Но, конечно, дерзкие и заносчивые "зеленые", уважающие только силу мышц – и, естественно, своих! – не верят ни единому слову. Таковы все космопехи. Такими они приходят из учебки. Таким же, наверное, был и я. Когда-то давно. Слишком давно…

Большинство из тех, кто сейчас спит и набирается сил – возможно, в последний раз, – большинство из них не знает моего настоящего возраста. Иногда кажется, я и сам его не знаю. Или, как минимум, знаю не точно, где-то сбился в счете. Слишком уж много "жизней" осталось позади. Слишком странные мысли посещают все чаще: "А что потом?"

Я прекрасно знаю ответ на этот вопрос: нет никакого "потом". Не бывает старых космопехов. И тем более – бывших…

"Тридцать один… – не открывая глаз, попытался вспомнить я. – А сколько еще впереди?"

Язык коснулся разбитой нижней губы.

Щенка, что разбил ее, я произвел в капралы – будет командовать своим отделением, как только срастется сломанная рука. Которую я же и сломал…

Космопехи не признают иных авторитетов, кроме силы и страха перед более сильным. Такими они рождаются. И так воспитывают с малолетства. И именно на силе и страхе, строится и держится субординация – командир, не способный сломать дерзкому новобранцу руку, быстро перестает быть командиром.

И я ломаю. Не только руки, но и ноги, ребра, челюсти. И не только юношам. Но никогда не испытываю стыда, или угрызений совести. Так заведено. Так должно быть: в космической пехоте каждый должен знать свое место. В конце концов, мы не в "дочки-матери" играем!

В каждом пополнении из "учебки" являются желающие подвергнуть сомнению мое право носить капитанские "лычки". Приходится "вправлять мозги". Жестко и беспощадно: Сыны Амарны не ведают жалости, ни к чужим, ни к своим! Никаких двойных стандартов! Но уж если стал одним из нас, будь уверен, из боя вернешься точно. Может, не совсем целым и живым, но вернешься. А там, глядишь, и доктора "подшаманят". Если еще будет что…

Наш импровизированный "обряд посвящения", вылился в настоящий праздник для взвода. Первое развлечение, знаменующее отпуск – куча кредитов меняют хозяев за один день. Сержанты умело "подогревают" самомнение новобранцев. Пичкают их различными историями, многие из которых ныне обросли такими подробностями, что и специально не выдумаешь. И, конечно, принимают ставки у всех желающих. А уж список вариантов предлагается огромный! Кроме, разве что, победы, потому что настоящая победа для космопеха – смерть противника. Что, все же, не является целью "посвящения". Хотя пару раз и случались неприятные "казусы"…

"Сам же положил начало…" – пронеслось в голове воспоминание о зарождении "традиции".

Мне тогда исполнилось двадцать два. Капральские "лычки" Санчеза перекочевали на мою форму буквально перед высадкой – не задался у нас "диалог". К слову сказать, капрал сам напросился. Да и хорошим человеком он не был. Впрочем, как и "человеком"…

Как бы то ни было, капитан наш, Эдгар Томпсон, погиб тогда в самый разгар первого же боя, и я занял его место. Занял, не спросив никого. Потеснив всех возможных кандидатов. Просто, потому что мог.

Мы тогда впервые за всю историю космопехоты вынесли всех своих с поля боя. Большинство, конечно, по частям, но все же. Двое даже в строй вернулись. С тех пор Сыны Амарны никого не бросают…

Помню, как тащил верхнюю половину Томпсона из-под артобстрела на своем горбу.

– Она твоя, – прохрипел он в коммуникатор. – Знаю, ты ее не отдашь…

Тот рейд для "Амарны" планировался стать последним. После – ее ждало списание и, в лучшем случае, "сухой док". А то и вовсе, превратили бы в "тематическую забегаловку".

Может, конечно, и благословение Томпсона подействовало в какой-то мере… Но тогда никто не решился оспаривать мое право отдавать приказы. Никто из тех, кто меня знал. Ни в бою, ни после. Что, конечно же, "ломало" традиционную карьерную лестницу, при живых-то лейтенантах. Но в космической пехоте свои законы. Космопехи сами назначают себе командиров. Точнее, сами решают, кто хочет ими стать, и вес имеют исключительно предоставленные "аргументы": правый кулак и левый. А с моими спорить, ох, как не выгодно!

Подозреваю, по большей части, благодаря моему "назначению" ВКС и решили повременить тогда со списанием "Амарны", и не давать "зеленому" капитану новехонький, технически совершенный, на тот момент, фрегат "Верула". И мой категоричный отказ сыграл лишь второстепенную роль.

Но в пополнение нам прислали новобранцев, которые обо мне и слыхом не слыхивали – все рвались на корабль, потерявший в рейде большую часть личного состава. И, как всегда, прислали их перед отпуском, чтобы к очередному рейду каждый знал свое место в "пищевой цепи".

Среди новобранцев прибыл и Альберт Джонс – мой нынешний первый сержант, отвечающий в "мирное" время за физподготовку и дисциплину. Черт! Каким же он показался тогда огромным! В свои восемнадцать он на голову превосходил меня – далеко не маленького! – в росте, "косая сажень" в плечах и "лысая морда кирпичом". И весь бугристый, словно каменный голем. Да и дикий взгляд "отдавал" безумием, лучась "молоком" белков – при смуглой-то коже!

"Где мы возьмем броню на эту гориллу?!" – ошарашила тогда первая мысль.

Как и ожидалось, Джонс оказался самым дерзким из того пополнения. Что неудивительно, при его-то горе мускулов он мог себе это позволить! И, конечно, он первым усомнился в моих "капитанских способностях". Едва не с "порога".

Как он тогда сказал? "Чтоб мной командовал какой-то щенок?!" И от глубины его басовитого рева в плечи вжалась не одна голова…

Он – второй, кто сломал мне нос. Кровь залила всю графитовую "термушку". До сих пор осталось пятно, к которому за годы "посвящений" прибавились новые. Теперь использую ее, как "ритуальную": знающим – напоминание, а будущим "несогласным" – предостережение.

Но поторопился Джонс тогда с выводами. "Щенок" знатно потрепал его. Так потрепал, что в свою новенькую броню, выполненную по спецзаказу, он впихивал себя с трудом: два, из пяти сломанных ребер, не срослись окончательно, а "вывернутая наизнанку" левая рука двигалась неуклюже. Даже под завязку накачанная морфином.

– Смотрю на тебя, капрал, здоровый, а ума нет, – качал я головой, помогая ему подняться. – Ничему тебя в "учебке" не научили. Сперва подумал бы, почему я – капитан, и никто из "стариков" с этим не спорит. Топай в лазарет и скажи, что это я сделал, и чтоб к концу отпуска привели тебя в боевое состояние. Иначе приду и сделаю тоже самое с лечащим.

И вот – смотрел я на него и начинал сомневаться, что после слова "капрал", он слышал хоть что-либо. Кровь из рассеченной брови заливала его правый, начинающий заплывать глаз, но левый блестел радостью, как у получившего подарок ребенка. Джонс отер багрянец, стараясь глянуть на меня обоими, видимо, не до конца веря, что правильно истолковал. И губы неуверенно расползались в улыбке.

– Да, ты правильно понял, КАПРАЛ, – усмехнулся я. – Теперь-то тебе хватило сообразительности.

Губы Джонса перестали сдерживаться, он "расплылся", заливаясь довольным румянцем.

– Так меня ж, это, в честь ученого назвали, – гордо заявил он. – Ну, того, который смешной.

Спазм, зародившийся у меня в животе, настолько резко подкатил к горлу, что потребовалась масса усилий и несколько секунд, чтобы обуздать его и не дать вылиться в "бурное проявление эмоций". Масла подливали улыбки на лицах остального взвода, которые я наблюдал краем глаза. Хотя, вряд ли они понимали о ком речь, и реагировали на комбинацию "Джонс – ученый".

Я всеми силами держался, считая алые капли, капающие с подбородка Джонса. Кап, кап, кап…

– Уж не Эйнштейна ли? – решил я все-таки уточнить, пытаясь сохранить остатки серьезности в голосе.

– Ага, его самого! – затряс Джонс "лысой шевелюрой", прищелкнув пальцами уцелевшей правой руки.

Именно это меня тогда и спасло от истеричного хохота: кровь брызнула мне в лицо, напомнив, что ему нужен врач. Сознание отвлеклось на мгновение, и спазм, раздирающий изнутри, стих.