Читаем Сын на отца онлайн бесплатно

— Беги, царевич!

Грохнул выстрел, сени заволокло густым пороховым дымом, и тут же Алексей услышал предсмертный хрип. Ошибки быть не могло — убили одного из его охранников, Никодима, того самого, что привел жить в этот заброшенный домишко на окраине Замоскворечья.

— Дерьмо! Попался!

Алексей выругался, левой рукою взвел ударник замка до щелчка, поднял пистолет — и вовремя. Из сеней на него, размахивая тесаком, вывалился бородатый мужик в рваном полушубке, черная борода, раззявленный в крике рот — палец потянул спусковой крючок. От удара кремня по огниву полыхнул порох на полке — и через полсекунды грохнул выстрел, руку дернуло. Все перед глазами заволокло густым дымом.

В темном помещении, освещенном только горящей лучиной, вообще не стало ничего видно. Слышался только хрип еще одного умирающего человека — все же с двух метров он не промахнулся, а это при здешнем примитивном оружии немало значило. Бросился вперед, наступил на что-то мягкое, едва не споткнулся, выскочил из дымного облака — в раскрытую настежь дверь валили клубы морозного воздуха.

— Живьем имай!

Прямо на пороге нарисовался еще один громила, совершенно точная копия прежнего, от одежды до бороды. Вся разница, что в лунном свете виднелась раззявленная пасть с черными проплешинами выбитых зубов, да крик раздался совсем иной, полный животной ненависти.

— Митьку вбили, братана!

Крик прервался хрипом — Алексей так и не понял, откуда в руке взялась шпага, и когда успел отшвырнуть пистолет. А дальше клинком он ткнул чисто машинально, словно на тренировке, попал острием прямо в шею. Сталь легко проткнула горло, он сам не ожидал подобного. Время будто замедлилось перед глазами, он видел все до малейших деталей, причем совершенно рефлекторно, и не испытывал никаких чувств, словно вместо него был кто-то другой. Ведь убил за прошедшие секунды двух человек, мимоходом, словно всю жизнь занимался этим делом, а не второй раз в жизни.

Да, в Афганистане приходилось стрелять из пулемета по человеческим фигуркам, что мельтешили в прицеле, но там была чужая для него война, за которую он страшно заплатил. А здесь, в этом проклятом восемнадцатом веке, в новогоднюю ночь наступившего 1718 года, он собственной рукой начал убивать, при этом не испытывая никаких сомнений и душевных терзаний. И как можно о таком было помыслить раньше?!

— Держи его! Имай злодея, робя!

— А вот и хрен!

К нему бросились двое, отчетливо видимые в лунном свете на белом снегу, на котором он заметил несколько черных пятен — разумом моментально понял, что то был хозяин дома, второй его охранник и один из напавших служителей Преображенского Приказа.

— Живьем брать!

Во двор ворвались еще несколько человек, но уже не в полушубках, а солдатских зимних плащах-епанчах, с фузеями — отблески «волчьего солнышка» отражались на примкнутых штыках.

— Суки!

Алексей рванулся за приземистое строение — такие баньки имеются во всех московских дворах. Там был единственный путь к спасению, который ему показали сразу, как только он пришел в тайное пристанище, которое на самом деле таковым не являлось.

— Лови злодея!

Преследователи были совсем рядом, отчаяние придавало сил. В собственной участи он нисколько не сомневался — если поймают, то мучить будут долго и крайне изощренно, набор всевозможных пыток здесь крайне обширный, так что лучше не пробовать их на собственной шкуре.

Мысли в голове текли отстраненно, пока бежал к единственному пути для спасения. Какая-то нескладная вышла у него жизнь, как не крути. Родился в последний год правления генсека, которого в народе прозвали «кукурузником». Учился на учителя труда, но попал служить в Афганистан. Там сгорел в «маталыге», потеряв одну руку начисто, искалечив другую, и получив обширные ожоги всего тела. Кое-как выжил, из плена свои выручили, и почти десять лет жил в подвальной комнатенке полным инвалидом, с тоской в глазах взирая на идущую мимо окна жизнь.

На смену «перестройки» социализма с «человеческим лицом» пришла самая настоящая оскаленная харя «дикого» капитализма, о котором раньше писали в учебниках, памятуя, что за триста процентов прибыли нет такого преступления, на которое не пошел бы буржуй даже под страхом виселицы. Пришлось познать эту аксиому на собственной смерти — в ноябре 1993 года напился спирта «Ройяля» — закономерно отравился, как многие тысячи бывших советских людей, от сего иностранного пойла.

Вот только вместо ада, где прислуга рогата, хвостата, мохната и суетлива, или рая, где везде благолепие, оказался в теле царевича Алексея Петровича. Причем в самый что ни на есть скверный момент его земного бытия — на пути в Петербург, где его с нетерпением дожидался «родитель». Царю Петру Алексеевичу сильно не понравилось бегство сына за границу, и обращение за помощью к цезарю и шведскому королю.

Что и говорить — призвал войска интервентов на русскую землю, так что расплата, как в поговорке — поделом врагу мука!

Прекрасно зная о будущей участи настоящего царевича, которому он оказался полным тезкой, Алексей бежал при помощи сообщников, благо под строгим караулом его не держали. И оказался через месяц в Москве — памятуя, что никому не придет в голову искать его именно здесь. Рассудит царственный «папаша» просто — раз царевич сбежал за границу, то искать его требуется именно там…

Ударил ногой по широченной плахе — та упала, открывая щель тайного прохода. И протиснулся в дырку, зацепившись за что-то рукавом. Рванулся — послышался треск сукна, и внезапно, как выброшенный из пращи камень, Алексей покатился вниз по склону, приминая собственным телом снег, и смяв колючий куст боярышника.

— Вот он, злодей, имай!

Громкий крик раздался совсем рядом, и Алексей с трудом поднялся на ноги, отер рукавом запорошенное снегом лицо. И оскалился, зарычал от отчаяния и животного страха, накатившего жуткой волной с ощущением полной безнадежности. Еще бы — в овраге его поджидали трое в епанчах, с фузеями — видимо знали в Преображенском Приказе, тайном сыске царя Петра, о спасительном лазе.

— Живьем не словите, падлы!

Шпаги в руке не было, видимо потерял при падении вниз. Зато за поясом был второй пистолет, заряженный. Его Алексей и выхватил, отвел ударник и поднял, нацелившись в подбегавшего к нему солдата. И попал бы — но тут его сбил с ног скатившийся со склона преследователь. Рухнув в снег, он сразу же попытался вскочить на ноги.

— Имай его, братцы!

— Бей, Кузьма, зверя!

— Вяжи!

Последнее, что увидел Алексей, это летящий прямо в лоб приклад фузеи. Огненное солнце взорвалось в голове, поглотив вспышкой боли разум. И нахлынула темнота…

Алексей застонал, с трудом повернулся на бок — его мучительно, до спазмов, затошнило. Удержаться ему не удалось, руки оказались спутаны за спиной — вырвало, когда он уткнулся головой в каменный пол. Зловоние резко ударило в ноздри, и в надрывно болевшей голове понемногу стало проясняться. Вернулась способность видеть, слышать и размышлять.

— Да, попал в самую задницу…

Самая натуральная тюремная камера, тут ошибки быть никак не могло. И, похоже, что находится она на цокольном этаже, или по-местному в подклети — те обычно возводились из камня. Воняло мерзко — на полу какая-то липкая грязь, в углу деревянная кадушка. Именно от нее шло такое «амбре», что любое зловоние запахом роз покажется.

Каменные стенки даже на вид склизкие — зима на дворе, а покрыты какой-то слизью. Тусклый свет идет в широкую щель сверху, у притолоки, и, судя по оранжевому цвету, пляшущему по стене — там горит лучина. Факел ведь гораздо больше света дает.

— Каменный мешок, твою мать…

Ругань застыла в горле, а потом пошла наружу — Алексея мучительно вырвало, он только и смог как переместить голову в сторону от выблеванного. И зажмурил глаза, пытаясь представить, что видит жуткий сон. Не получилась — запах говорил о том, что все ему не снится, да и тошнота никуда не уходила — ощущение прескверное.

— Сотрясение мозга как минимум.

Голос прозвучал хрипло и еле слышно. Да и говорил Алексей для собственного успокоения, настолько ему было страшно. Голове крепко досталось — одно хорошо, что слух и речь сохранились. Но видит только один глаз, и то через щель. Второй напрочь заплыл — удар прикладом пришелся точно на него — это было последнее, что он запомнил.

— Не выбили бы мне око, сволочи…

Странный посвист напугал его — он коснулся языком зубов и мягкий кончик резануло. Так и есть — верхний резец у правого клыка напрочь вынесли, только острый корешок корня остался. Губы даже от легкого прикосновения языка отозвались резкой болью, и, распухшие, видимо, превратились в разбитые оладьи.

— Отрифтовали мне фасад по самое не балуй. Маманька родная не узнает своего царевича…

Смех из него вырвался хриплый, «каркающий», словно старый простуженный ворон подал голос. Отсмеявшись, скорее откашлявшись, Алексей пошевелил ногами — и только сейчас понял, что сапог с него не сняли. А вот с руками хреново — он не чувствовал пальцы, хотя понимал, что они шевелятся. И осознание этого заставило царевича выругаться.

«Так, если я срочно не распутаю веревки, то мне хана — потеряю кисти, кровообращения давно нет. Хорошо, что в этом мешке еще относительно тепло — погреб есть погреб. Так, а вот то, что меня толком не обыскали, очень хорошо. Словно чувствовал такой момент!»

Алексей уперся носком одного сапога в каблук другого, и после нескольких попыток, снял его с ноги. С третье попытки удалось присесть, он отодвинул сапог к стене и сам медленно, сантиметр за сантиметром пододвинулся к нему, чувствуя как штаны на заднице стали промокать. Но зато теперь онемевшими пальцами нащупал голенище, засунул в него пальцы, ухватился за петельку внутри. Потащил на себя, чувствуя, как выходит полоска острой стали из импровизированных потайных ножен.

— Теперь попробуем…

Алексей прикусил губу — боль добавила ему решимости. Голенище прижимал к стене плотно, и, согнувшись вперед, уцепил пальцами сталь и чуть опустил вниз связанные кисти. Вязали его беспамятным, обычными веревками, мышцы были расслабленными, оттого узы плотно впились в кожу. Вот только не предусмотрели, что он заранее озаботился внедрением целого арсенала в одежду, который в его бы времени назвали шпионским.

А без оружия было никак — он прекрасно знал, в какое время попал, и что его может ожидать при поимке. А потому дотошно опросил своих лейб-кампанцев, тех из них, которые разбойничали прежде, как об их преступном промысле, так и о том, какое оружие здесь в ходу, особенно при скрытном ношении. А после стал внедрять новинки, благо в деревне имелся достаточно умелый кузнец, а в Торопце оказался опытный ремесленник. Удивились, конечно, мастера, но вида не подали, изготовили все честь по чести, хотя заплатить им пришлось немало…

— Твою мать!

Алексей шипел и ругался сквозь зубы, растирая кисти, которые жутко кололо, до ломоты — веревки все же перерезал. И при этом даже не сделал на коже надрезов, хотя такое было более чем вероятно — пальцы ведь не чувствовал совсем. И успел вовремя — за пару часов кровообращения не успело нарушиться, хотя промедли он хотя бы на час, то было бы скверно. И сейчас нужно было торопиться — его схватила спецслужба, а там отнюдь не дураки и прекрасно знают, сколько человека можно держать связанным.

«Они минут через двадцать припожалуют — самое то для допроса. Развяжут, а клиент ни на что не способен, даже кулаки сжать. Само-то на дыбу вздернуть, там кисти уже не нужно крепко связывать, „клиента“ на хомуте вверх поддергивают — объяснили, как процесс сей делают.

Под пыткой „расколюсь“ неизбежно, боли не выдержу, а мучить здесь умеют. Единственный шанс попробовать освободится именно в подвале, вот только вопрос — смогу ли я убивать?!»

Алексей усмехнулся — теперь он мог утвердительно ответить — сможет и сделает это легко. Опыт уже есть, и, главное, отлично понимает, что иного выбора просто нет. Как и места сопливому гуманизму — или его зверски умучают, а потом казнят, или он убьет своих палачей и тем избавится от мук. А, возможно и обретет свободу.

— Вроде ничего, отошли! Вопрос ребром — или меня, или я их! Из пана или пропала лучше выбирать «поляка»!

Пальцы покалывало, это было очень хорошо, хотя Алексей продолжал шипеть рассерженным котом. Странно, что мундир с него не сорвали, видимо только прощупали, и то быстро. Из кармана исчезли деньги с платком, сняли пояс, забрали, понятное дело пистолет, и лишили засапожного ножа, без которого тут никто и не ходил.

— Ну, кто же так обыскивает?!

Алексей изумился — арсенал для скрытого ношения не нашли, прошляпили с досмотром, а может не сильно то и искали — снег, горячка схватки, да и его тогда избили до полного беспамятства.

«Пружинник» отыскался сразу — там, где был зашит — сзади, на спине. Изобретение немудреное, занимающее четыре уложенных квадратом спичечных коробка. Внутри листовая пружина, а дальше все просто — раскрыл, вставил сталь в пазы, приложив силушку, согнул. В направляющие вставил узкое и короткое лезвие, заточенное до бритвенной остроты. И закрыл коробку, из которой торчал только «шпынек». Сдвинешь теперь его в сторону, лезвие вылетит. Пусть недалеко — три метра, однако такой «выстрел» в упор для человека смертельно опасен.

«Ножичек» ему сделали в девяносто втором — от разгула преступности добропорядочные граждане спасались, как могли, сами тем самым нарушая закон, на который тогда не обращали внимания.

Но своя рубашка ближе к телу, и в подобных штуках нуждались многое — так что умельцы заказами были завалены. Да и слова Абдуллы из знаменитого фильма Алексей запомнил — «кинжал хорош для того, у кого он есть, и плохо тому, у кого он не окажется… в нужное время».

— Хорошие слова, благотворные и мудрые, — пробормотал царевич, приводя пружину в боевое положение, изрядно пыхтя при этом — усилие требовалось нешуточное. И прекрасно понимал, что не имеет права на промах — в запасе имелось еще два лезвия, вот только на перезарядку требовалось четверть минуты, а такую уйму времени никто не даст.

Зато имелся ножик, хитрый такой, единственный в этом мире. Встряхнул рукою, лезвие само выскочило из рукоятки по инерции взмаха. Ремесленник только головой качал, делая нехитрый механизм, совершенно искренне не понимая, зачем прятать то, что можно носить открыто хоть на поясе, хоть в сапоге.

— Зато при обыске не нашли, хотя, думаю, они не сильно и старались. А теперь побарахтаюсь немного. Жить еще хочется!

— Кузьма, и ты Ванька! Живо приволоките сюда самозванца этого, поспрошаем с пристрастием хорошенько. Федька, что застыл истуканом, бестолочь?! Розог захотел, паршивец?! Углей добавь в жаровню, да раздуй их — зябко чего-то, морозец на улице. Никогда из тебя ката путнего не выйдет, даже ногти содрать не сможешь.

— Не изволь беспокоиться, батюшка Артемий Иванович, все сейчас сделаю, и жаровню раздуем!