Читаем Сын эпохи онлайн бесплатно

Имя Юрия Васильевича Цыганкова-Серебрякова известно не только на Луганщине, но и, надеюсь, далеко за пределами нашего края. Имя этого автора можно увидеть на нескольких поэтических сборниках. Это и замечательная любовная лирика, и зрелая поэзия гражданского звучания, и стихи о природе родного края. Что есть родной край для Юрия Васильевича Цыганкова-Серебрякова? Это город Ефремов Тульской области, где он родился, это и город Балашов, где довелось семье прожить несколько лет, это и Донбасс, Луганск, куда семья переехала в 1948 году. И ни одно из упомянутых мест не забыто — в каждом из них он оставил частичку своего сердца, каждое из них обогатило, одарило его эмоциями, впечатлениями, напитало энергией.

Кроме большой любви к поэзии в его сердце вмещается и огромная любовь к паровозам («это с детства», — признаётся Юрий Васильевич). 54 года жизни было отдано работе на предприятии, сегодня известном как ПАО «Лугансктепловоз».

Юрий Васильевич — неутомимый исследователь истории одного из крупнейших паровозостроительных предприятий, им написано множество интереснейших книг по истории завода, среди которых особо хочется отметить последние книги «Паровозный завод на Лугани. 1896–1956» и «Металлурги в истории завода. 1896–1956». Он неутомимо продолжает работать с архивными документами, чтобы в своих новых книгах попытаться разгадать тайны и прочесть неизвестные страницы истории завода.

Моё знакомство с Юрием Васильевичем Цыганковым-Серебряковым произошло в созданном им клубе ЛИНК, уже более 13 лет собирающемся под его руководством на свои ежемесячные встречи. Как раз накануне нашего знакомства ЛИНКовцы выпустили коллективный сборник в миниатюрном формате «Большое в малом». Подборка текстов Юрия Цыганкова-Серебрякова в этом сборничке состояла из нескольких стихотворений и небольшого рассказа «Цыганка». Этот щемящий рассказ поразил меня своим, казалось бы, бесхитростным сюжетом — картинкой из далёкого босоногого детства. Но сколько в нём эмоций, переживаний, щемящей грусти. Героиня рассказа — коза по имени Цыганка. Она была строптива, досаждала мальчику тем, что её нужно было пасти в то время, как ребятня резвилась на лужайке, да и просто он её боялся. Так случилось, что в связи с отъездом семьи на далёкий Донбасс Цыганку пришлось продать. Прощаясь с родными местами, мальчишка бродил по родным местам и вдруг увидел её, Цыганку.

«Я упал перед ней на колени и крепко обнял её за шею, а она тёплой мордочкой уткнулась в мою грудь. Мы плакали» — так заканчивается этот захватывающий рассказ.

Рассказ ведётся от лица мальчишки — мы понимаем, что автор пересказывает странички собственной жизни. Замечателен язык рассказа, простой, понятный, трогательный.

Этот рассказ вместе с другими, такими же яркими и запоминающимися, вошёл в книгу Юрия Васильевича Цыганкова-Серебрякова «Сын эпохи». Все рассказы (кроме рассказов «Двадцать копеек» и «В лодке») автобиографичны, несмотря на то, что в некоторых из них имена героев изменены.

Помимо рассказов в этот сборник включена повесть «Сын эпохи». На судьбах героев (а это несколько поколений Данилкиных) отразилась вся мятежная и порой сумбурная история страны. Чудесны описания природы, быта, обычаев простых людей, живших на нашей земле. Конечно же, один из главных героев — Данилкин Пётр — заводчанин, паровозостроитель. Оговорюсь, что я редактировала эту книгу и как-то заметила Юрию Васильевичу, что текст несколько перегружен специфическими описаниями, связанными с паровозами и их строительством, что, дескать, это может отпугнуть читателя от художественного повествования. Однако выслушав его доводы и зная, как он самозабвенно любит свою работу, в особенности исследовательскую, я поняла, что ему трудно расстаться с этими драгоценными для него строками. И, полагаю, читатель с пониманием отнесётся к такому неравнодушию автора, которое заслуживает исключительного уважения.

Именно из таких повествований и складывается объективная история, ведь это всё написано не по заказу, а по велению сердца, всё это выстрадано, пережито, прочувствовано.

В таких повествованиях и есть настоящая правда.

Молодая строптивая коза Цыганка была чёрная-пречёрная. Ни единого светлого пятнышка от кончиков ушей до кончика хвоста. А ещё она была такая бодливая, что просто не приведи Господь! Так и хотелось ей что-то поддеть, кого-то боднуть.

Мы держали её в сенях, и путь от порога наружных до порога внутренних дверей находился в сфере её досягаемости. Едва я входил в сени, как она, круто выгнув шею, мгновенно припечатывала меня к стене. Я орал не столько от боли, сколько от страха.

Мать, заслышав крик, выскакивала в сени и разводила нас, выговаривая ей:

— Ах, ты, дьявол тебя возьми-та! Ты, что же это никак не угомонишься? Бестолочь такая!

Стадо было не для Цыганки. Пастухи отказались от неё на следующий же день. Сладу с ней не было никакого.

Я был обречён!

В то время, когда мои сверстники играли на нашей широкой улице, я должен был пасти это чудовище.

Позади больших огородов, прилегающих к нашим усадьбам, находился довольно-таки глубокий овраг с крутыми склонами и пологими спусками, с ложбинами и лужайками сочной травы.

По дну оврага протекал чистой воды ручей. Весной земля в овраге просыхала раньше, чем на открытой местности, и трава зеленела раньше, чем в других местах.

В этот овраг приводили меня с Цыганкой и оставляли надолго наедине с ней. И никого вокруг, никого! Как будто в целом мире никого!

В такие минуты я чувствовал себя совсем маленьким и беззащитным, всеми покинутым, и такая жалость пробуждалась к самому себе, что хоть плачь.

Я ложился навзничь на тёплую землю и смотрел в небо, по которому плыли и плыли облака. В их очертаниях моё воображение рисовало то фигуры людей, то каких-то диковинных животных, то громады дворцов и замков, а мне хотелось только одного — избавиться от этого наказания, от Цыганки.

И только тогда, когда я пошёл в школу, в первый класс, меня освободили от Цыганки.

Голод и безысходность гнали народ с насиженных мест в иные края на поиски иной, лучшей доли. За какую-то половину года с нашей улицы уехало с десяток семей.

С наступлением осенних холодов и в нашей семье стали поговаривать об отъезде.

И когда после первых пространных разговоров намерение об отъезде на Донбасс стало необратимым, судьба Цыганки была решена.

На рынке Цыганку взяли, не торгуясь.

И скучно нам стало без Цыганки, и грустно.

А осень тем временем наступала с каждым днём.

То ли увядание природы пробуждало в моей душе какую-то неясную тревогу, то ли сборы и беспокойство предстоящего отъезда передались и мне, но я теперь не спешил из школы после уроков, как обычно, домой, а шёл довольно долго кружными путями, хотя привычная дорога домой для меня была минутным делом.

Предчувствуя невозвращение в этот город, я прощался с крутыми и пологими склонами оврага, с его кустарниками и деревьями, с его чистой воды ручьём. Я прощался с исхоженными мной местами — я прощался с детством.

Однажды, выйдя из школы, я пошёл краем оврага совсем в противоположную от дома сторону — в сторону длинного и узкого пешеходного моста, соединившего крутые склоны оврага.

На моём пути, несколько поодаль от него, жалобно блеяла чья-то коза, привязанная к вбитому в землю колышку.

Серый день и безлюдье придали мне ощущение одиночества и сиротства.

Я миновал было безучастно козу, как вдруг, словно молния пронизала меня! И коза, и её печальный голос показались мне знакомыми!

— Цыганка! — крикнул я и кинулся к козе.

Цыганка рванулась навстречу, верёвка резко дёрнулась, Цыганка взвилась, но устояла на задних ногах и громко закричала, о чём-то жалуясь мне.

Я упал перед ней на колени и крепко обнял её за шею, а она тёплой мордочкой уткнулась в мою грудь.

Мы плакали.

Намаявшись по чужим углам да по чужим дворам, в которых шагнуть да стукнуть лишний раз — упаси Бог, а уж стукнуть да грюкнуть — и подавно, наша большая семья наконец-то обрела собственный угол. Это был небольшой бревенчатый домик с низким потолком, с двумя окошками на улицу, да с двумя — во двор. Вход вовнутрь домика пролегал через тонкостенные холодные сени. Ближе к зиме их утеплили плотным плетнём и обмазали глиной, замешанной на соломе.

Вечерами семья собиралась за единственным столом, освещаемым керосиновой лампой. Чтобы фитиль лампы сильно не коптил, а ещё и с целью экономии керосина, его убавляли, отчего в комнате стоял полумрак.

В семье было трое взрослых да четверо детей. Взрослые — это наша бабушка Мария Васильевна да наши мамы. Дети — это я, мой малолетний родной брат Мишка; двоюродный брат — Толька, почти мой одногодок, и его родной брат Женька, старше нас лет на пять.

Мишка пока ещё спал в люльке, подвешенной посередине комнаты за кольцо, вделанное в потолок прежними хозяевами.

Отцы наши были на войне.

Война до городка, в котором мы жили, не дошла.

Случалось, что немцы прилетали бомбить железнодорожную станцию, однако линия фронта находилась за сотню вёрст.

Однажды совершенно неожиданно для нас, мы, мальчишки, шумно наблюдали, как высоко в небе два самолёта, конечно же один из них наш, а другой — немецкий, крутились, кувыркались, стреляли друг в друга, да так и ушли ни с чем за город.

Сразу же за нашим домиком начинался длинный огород и заканчивался у крутых обрывов оврага. Овраг был излюбленным местом многих наших игр.

По левую сторону от домика находился палисад с густыми зарослями тёрна — с крупными вкусными, созревающими к сентябрю синевато-чёрными плодами. Такого тёрна не было во всей округе. Созревающий, он привлекал внимание не только мальчишек с нашей улицы.

Напротив нас жила многодетная нищая семья. Нищета вынуждала совсем маленьких девочек-сестричек дичиться сторонних глаз, и они почти никогда и никуда не выходили со своего двора, а братья Борис и Витька бывали у нас с утра до вечера.

Наша бабушка Мария Васильевна, пострадавшая от произвола и преследования новой власти и сполна познавшая и беспокойство, и страх, и бедность, и своё бессилие перед её беспределом, тем не менее, не ожесточилась и всем мальчишкам, нашим друзьям-товарищам, прибегавшим к нам каждый день, находила нужное тёплое слово: если они, конечно, не озорничали. Наш двор притягивал мальчишек ещё и потому, что Женька был выдумщик на всякие игры.

К концу лета, когда тёрн едва начал созревать, мы стали замечать, что по ночам его кто-то обрывает.

— Борис! Кто же ещё! — решили в нашей семье. — С друзьями!

— Что же это вы нынче ночью тёрн у нас оборвали? — встретила Бориса такими словами Мария Васильевна, едва он утром ступил на порог нашего домика.

— Не я! Ей-богу, не я! — отнекивался Борис. И столько искренности было в его словах, что и впрямь можно было поверить в его невиновность.

— Ну, погодите вы у меня! Вот я вас! — грозила Мария Васильевна.

Ночные гости продолжали посещать палисад. И тогда Мария Васильевна решилась однажды сторожить всю ночь.

Об этом сразу стало известно нам, детям. Мы кинулись к своим матерям просить разрешения и нам вместе с бабушкой сторожить тёрн. Упрашивать долго не пришлось. Мы ликовали от радости. А самый маленький, Мишка, который в то время и говорить-то как следует ещё не умел, уцепился за подол бабушкиной юбки и ни в какую не хотел отстать от неё.

С наступлением сумерек постель под тёрном готовили на пятерых. Стелили шумно. Тащили какое-то старьё, чтобы постелить его прямо на землю. Тащили что-то вроде простыней, одеял и подушек. Мы сновали туда и сюда с таким азартом, что могли бы вынести из дома весь скарб.

А Мишка крутился на одном месте, сучил босыми ножками и повизгивал от охватившего его возбуждения.

Шестым с нами оказался соседский щенок Тузик!

Укладывались долго. Постепенно возбуждение улеглось, громкий говор перешёл на шёпот и, наконец, мы смолкли. Свежесть и тишина густой тёмной ночи Поволжья умиротворяли и убаюкивали нас. Изредка со стороны железнодорожной станции доносились паровозные гудки…

Утром больше всех досталось Тузику! Ну ладно, мы крепко спали! Но он-то должен был разбудить нас! Что ж Тузик-то проспал? Опять ночные гости приходили и, аккуратно обойдя нас, спящих, чтобы ненароком не задеть, не наступить, не разбудить, оборвали тёрн.

А Тузик, может быть, и не спал вовсе, но он же знал всех наших друзей — все свои!

То-то смеху было!

Впрочем, ни бабушка, ни наши мамы никогда никому на мальчишек не жаловались. Даже за этот тёрн.

Третий год идёт ожесточённая война советского народа с гитлеровской Германией. В небольшом поволжском городке дети, старики и женщины, и напряжённое ожидание завтрашнего дня. С фронта изредка приходят короткие, наспех написанные весточки. Егорка Савенков настолько отвык от своего отца, ушедшего воевать ещё на финскую войну, что даже забыл его лицо.

Левая сторона улицы, на которой живёт Егорка, домов через двадцать от своего начала резко отворачивает влево, как распахнутая пола демисезонного пальто, образуя широкий во все стороны пустырь. Местные жители его называют выгоном, хотя место это пастбищем не является. О тех, кто живёт на этой, левой, стороне, так и говорят: — Живёт на выгоне.

На том же выгоне, несколько поодаль от домов, параллельно прямой стороне улицы и проезжей части дороги, для которой автомашина — чрезвычайная редкость, когда-то был выстроен длинный деревянный барак. Сейчас в нём ютятся то ли беженцы, то ли эвакуированные.

С западного торца барака небольшая комнатка служит пунктом выдачи хлеба. Хлеб выдаётся строго по карточкам. Две женщины проворно справляются с этим. Одна ножницами быстро отрезает карточки, другая намётанным глазом и легкой рукой нарезает положенную порцию чёрного хлеба, взвешивает, иногда прикладывает довесок, и получившие хлеб, прижимая его к груди, как самый дорогой подарок, выходят наружу. Ни сутолоки, ни давки, ни скандала. Никто не лезет без очереди.

Женщина лет тридцати, которая управляется с карточками, родная тетка Егорки. Заслышав ребячий крик: — Хлеб везут! Хлеб везут! — она оставляет свою домашнюю работу и спешит к бараку. Впрочем, путь к нему недолог.

Мальчишки, завидев знакомый грузовик, с радостными криками, опережая друг друга, бегут следом в предвкушении, когда у барака грузовик остановится, тогда они смогут дотронуться до деревянных бортов его кузова, потёртой резины колёс, погладить ладонями, измазывая себя в грязь и пыль, ещё не остывший капот, вдыхая запах бензина.

Но самая большая, самая вожделенная цель их — уцепиться за задний борт отъезжающего грузовика и хоть немного, хоть ещё чуть-чуть прокатиться. Водитель о проделках детворы не подозревает.

Полуторка — так народ любовно зовёт грузовую автомашину, предназначенную для перевозки грузов не более полутора тонн, подкатывает к бараку, водитель, глушит двигатель, выходит из кабины, открывает правый борт кузова, и добровольные помощники выгружают хлеб.