Читаем Святочный сон (СИ) онлайн бесплатно

В этом сезоне была в моде Мартынова. Московский бомонд сошел с ума: говорили только о ее нарядах, прическе, манерах, вокруг нее увивались бульварные франты и всякого рода безнадежные воздыхатели. Все дело в том, что Мартыновы недавно вернулись из имения, где прожили несколько лет. Их подзабыли, а теперь с новой силой восхитились неувядающей красотой тридцатипятилетней дамы, верной супруги и добродетельной матери. Ей бурно сочувствовали: убить лучшие годы в глуши, среди мужиков и невежественных соседей-помещиков! Ее приглашали во все модные дома и салоны. Московские дамы тотчас переняли ее неспешную манеру говорить, несколько растягивая слова, величественное спокойствие и изысканную простоту платья.

Куда менее внимания досталось ее супругу, Владимиру Александровичу, который издавна числился членом Английского клуба и в юности гремел как изрядный повеса и бретер. Поговаривали, что на его счету множество погубленных сердец и репутаций. Теперь он остепенился и в Москву явился почтенным отцом семейства. На суету вокруг прелестной жены Мартынов взирал вполне благодушно. Самые злые языки не могли бы обвинить его супругу в неверности. О добродетели сей прекрасной дамы рассказывали анекдоты, всякого пылкого поклонника она могла укротить холодным безразличием или обезоружить приветливым равнодушием. Не одно пари было проиграно искателями ее расположения. Мартынова со всеми была ровна, любезна и... неприступна.

- Ее высокомерие переходит границы! - возмущалась Амалия Штерич в своем привычном кружке, состоящем из любителей позубоскалить.

Амалия была умная, насмешливая дама, о которой поговаривали, что она пишет в газету сатиры на московское общество. Штерич была весьма наблюдательна, ничто не ускользало от ее хищного взгляда. Амалию не шутя побаивались в обществе и старались не с ней ссориться. Вокруг этой дамы тоже роились слухи: она вела весьма вольный образ жизни. С появлением Мартыновой Амалия перестала быть средоточием всеобщего интереса, и это не могло не злить женщину, привыкшую к славе.

Последний бал в Благородном собрании ознаменовался небольшим скандалом. Владимир Александрович Мартынов публично уличил всеобщего любимца, вездесущего Митеньку Волынцева в передергивании за карточным столом. Понтирующим едва удалось замять назревающий скандал и перевести все в шутку. Мартынов был не против и отпустил Митеньку с Богом. Волынцев отправился искать утешения в кружке Амалии Штерич. Тут-то он дал себе волю! Каково! С ним, Митенькой, которого принимает вся Москва, который в театре сидит в ложе губернатора и которого обожает вся прекрасная половина общества, - с ним обошлись, как с дворовым кутенком: взяли за шиворот, потрясли и вышвырнули вон.

- Какую бы подлость подпустить этому гусю? - пристал он к Амалии, известной устроительнице всяких розыгрышей, ловко сплетающей тонкие запутанные сети интриг.

- Постойте, надобно подумать! - вдохновилась Амалия и тотчас воскликнула: - Наставьте ему рога - вот самый действенный род мести.

Это была заветная мечта интриганки: сбить спесь с некоронованной царицы, бросить тень на ослепительной белизны репутацию Мартыновой, развенчать всеобщего кумира. А после воцариться вновь самой, ни с кем не деля высокого трона.

- Помилуйте, - возразил Митенька, - где мне! Сколько уж получили по носу! Нет, придумайте что-нибудь исполнимое, это не годится.

- Что ж, ради вас я готова рискнуть, - азартно прищурилась Амалия. - Вы действительно согласны ославить Мартынова как рогоносца?

Митенька насупился.

- Что ж, если это самый действенный род мести... - И добавил обиженно: - Ну не драться же с ним на дуэли! Мне моя шкура еще дорога.

Глаза Амалии хищно блеснули:

- Что ж! Я доставлю вам сие удовольствие, но покуда не спрашивайте, что и как. У меня есть дерзкий план.

Ни о чем не догадываясь, Мартынова ответила на приторную улыбку Амалии, когда та подошла к ней поболтать по-приятельски. Бедная красавица мнила себя ее подругой, мало с кем в обществе можно было так свободно говорить не только о модах и светских новостях. Оригинальность Амалии притягивала к ней людей, ищущих пищи для ума.

- Mon amie, - Штерич вновь растянула губы в улыбке, - я устраиваю вечер с живыми картинами и шарадами. Полагаю, ты будешь.

Мартынова задумалась:

- Я не знаю, что скажет Владимир, свободен ли он.

- Приезжай одна, - вкрадчиво уговаривала Амалия. - У меня соберется забавная публика, будет что посмотреть.

- Полно, Амалия, ты знаешь, я не езжу на холостяцкие вечеринки.

Штерич бросила взгляд на Митеньку Волынцева, который как бы невзначай присел на соседнее канапе и, казалось, весь был поглощен созерцанием танцующих.

- Не отвечай теперь, у тебя есть время решиться, - проговорила она, касаясь руки красавицы и поднимаясь со стула. - Я пришлю к тебе человека с билетом.

И верно, на другой день в дверь хорошенького домика с антресолями вблизи Арбата позвонил человек. Горничная Даша приняла письмо и вручила посыльному двугривенный. Господа только что поднялись со сна и пили кофе в маленькой гостиной. Александра Петровна Мартынова, или Сашенька, как ее звали дома, в одном кружевном пеньюаре уютно расположилась на мягком диванчике и смаковала утренний напиток. Кода вошла Даша и подала на подносе билет, дама слегка нахмурилась. До чего навязчива бывает Амалия! Далась же ей эта вечеринка. Сашенька пробежала глазами содержимое карточки и на миг представила дом Амалии, вольные шутки, рискованные забавы, злые насмешки, облеченные в остроумие... Нет, ей там не место. Однако шарады, буриме, немецкий фокусник.... Вечер назначен на семь часов пополудни, верно, можно будет домой воротиться вовсе не поздно. Некоторая борьба отразилась на прекрасном лице Мартыновой.

- Что это? - как бы между прочим поинтересовался ее муж.

Изящным костяным ножичком он разрезал свежий журнал и бегло просматривал страницы.

- Приглашение от Амалии на сегодняшний вечер. Что скажешь, Володенька?

Мартынов ответил, не отнимая взгляда от журнала:

- Ты знаешь, по четвергам я ужинаю в клубе.

Они помолчали. Наконец Владимир Александрович поднял голову и внимательно посмотрел на жену.

- Что, очень хочется поехать?

Сашенька колебалась:

- И да и нет.

- Ты можешь поехать одна.

- А ты хотел бы этого? - допытывалась дама.

Мартынов поморщился.

- Почему бы тебе самой не выбрать, душа моя?

- Однако тебе это почему-то неприятно, верно? Ты был бы недоволен, если б я поехала?

Владимир вздохнул и отложил ножик в сторону.

- Изволь, я объяснюсь. Запрещать тебе что-либо считаю дурным тоном, и ты это знаешь. Не в моих правилах лишать тебя удовольствия. Я лишь хочу предостеречь: Амалия Штерич опасный человек. Тебе не следует излишне доверяться ей. Эта особа способна на коварство. Вот все, что я могу тебе сказать.

- Что ж, решено! - с нарочитой бодростью произнесла дама. - Проведу, наконец, вечер с детьми.

- Воля ваша, но Мише нужен гувернер! - с этим восклицанием в гостиную вошла Соня, двоюродная сестра Мартынова, живущая в его доме.

Это была немолодая длинноносая девушка тридцати лет с сухим выражением лица, одетая серо и скучно, с волосами, убранными в простой чепец, Определенно она давно забыла, что родилась женщиной. Соня была нянькой, гувернанткой и учительницей в одном лице. Детей у Мартыновых было трое: старший Миша и младшие Лиза и Катя, девочки восьми и пяти лет. Мартыновы избегали принимать в дом чужих людей и весьма болезненно относились ко всяким переменам в быту. Вот и с гувернером беда. Соня давно уже твердит, что Мише нужен учитель с твердым характером и выдержкой. Миша избалован, ему надобна мужская рука. Да он уж стесняется своей тетки-воспитательницы. Шутка ли, мальчику двенадцатый год.

- Володя, непременно, сегодня же, сыщи гувернера, и непременно из иностранцев, - повторила Соня и присела к столику, наливая себе кофе.

Мартыновы любили Соню, как сестру, и она вовсе не была прислугой. Они старались подбирать в дом людей родных или из своего саратовского имения. Потому такое обычное дело - нанять сыну учителя - для них обратилось в целую драму. Чужой человек, неизвестный, будет жить в доме, воспитывать их ребенка. Кому можно доверять в наше время? Кто не нарушит приватности и не понесет всюду сплетни? Кто с истинным усердием, за жалованье, станет трудиться на благо чужой семьи? Никто. Разве что иностранец...

- Что он опять натворил? - с теплой улыбкой спросил Владимир.

- Построил хижину Робинзона Крузо и взял в плен Катю и Лизу, уверяя, что они из племени людоедов.

Владимир рассмеялся:

- Что ж, у него недурное воображение.

- Это похвально, но у меня терпение на исходе, - напомнила Соня. - Не сыщите гувернера, я умываю руки.

Мартынова придвинула Соне корзиночку с бисквитами.

- Не горячись, душенька, исполним, - сказала она. - Нынче обещалась быть Марья Власьевна, так я спрошу у нее. Верно, она подскажет, что делать. Марья Власьевна всех знает, кого-нибудь да порекомендует.

- "Кого-нибудь" нам не надобно, - возразила Соня. - Все лучше иностранец, француз или англичанин.

- Иностранцы дороги, придется выписывать из Петербурга... - размышляла Александра Петровна.

- Однако дьячками да студентами тут не обойдетесь, - Соня была непреклонна. - Я не доверю ребенка всякому проходимцу.

Владимир Александрович, переглянувшись с Сашенькой, обратился к кузине:

- Появление молодого мужчины могло бы тебя встряхнуть. А потом, разве ты не хочешь выйти замуж?

Соня сердито отставила чашку и поднялась.

- Вольно вам смеяться надо мной, Владимир Александрович. Ведь вы хорошо знаете, как я отношусь к молодым мужчинам.

Она обиженно поджала губы и покинула гостиную.

- Полно, Володенька, дразнить ее, - укорила Сашенька мужа. - Соня для нас клад.

- А вот выйдет замуж, что станется с нами? - возразил Мартынов.

- За кого она выйдет замуж, коли живет затворницей? Да и поздно уже, кто ее возьмет?

Мартынов виновато улыбнулся.

- Заели чужую жизнь. А ведь это нам удобно, Сашенька?

Александра Петровна пылко возразила:

- Помилуй, дорогой! Да захоти Соня, я тотчас бы ее благословила! И ты, верно, не был бы против. Много в монастырь не ушла, где уж замуж! И разве ей плохо у нас?

Мартынов умолк, о чем-то думая.

- Соня права, - изрек он наконец, - более откладывать нельзя. Надобно искать Мише учителя или отдавать его в пансион.

- Как в пансион? - испугалась Сашенька. - Он ведь совершенный ребенок!

Владимир захлопнул журнал.

- Позволь тебе напомнить, shere amie, в его лета ребята отличались в войне с Наполеоном.

Сашенька вовсе переполошилась:

- Полно, ты преувеличиваешь, Володя. Да и времена теперь иные... Однако учителя непременно сыщем.

Она отставила допитую чашку, лениво поднялась с диванчика.

- Не желаешь ли взглянуть на хижину Робинзона Крузо? - улыбаясь, спросила мужа.

- Иди, душенька, я следом поднимусь.

В одиночестве он закурил сигарку и глубоко задумался. Предметом его печальных размышлений была Соня. Владимир Александрович чувствовал перед ней вину, которую не мог искупить вот уже девять лет. Когда Соня осиротела, он не задумываясь взял кузину в свой дом. Она сама нашла себе занятие, никто не принуждал девушку нянчить и воспитывать племянников. Соня получила недурное образование при жизни родителей, она много читала, отличалась даже некоторой ученостью. Ей доставляло удовольствие делиться знаниями с малышами, возиться с ними, наставлять, обучать. К тому же в этой, на первый взгляд, засушенной, старообразной особе, скрывалась детская природа, некая наивность и целомудрие, что позволяло ей без труда находить общий язык с детьми.

Однако собственная жизнь Софьи Васильевны не сложилась. Она будто приняла обет безбрачия, никогда не выезжала, у нее не было подруг, вся жизнь Сони проходила в доме брата. И в этом был виноват Владимир. Он с легкостью принял Сонину жертву и не задумывался, каково ей. Теперь же, лишь предположив, что кузина влюбится и выйдет замуж, он ощутил подобие ревности.

С пятнадцати лет Соня безраздельно принадлежала ему, а после его семье. Без нее немыслима жизнь в доме! Владимир усмехнулся своим мыслям. Это всего лишь воображаемая опасность, с чего он так растревожился? "Да вы эгоист, Владимир Александрович!" - подумал он и вовсе рассердился на себя. Он погасил сигарку и направился в Мишину комнату.

Амалия делала ставку на этот вечер, потому она так настойчиво зазывала Мартынову и весьма огорчилась, не дождавшись ее появления. А вечер удался. Веселились напропалую. Разве только Митенька Волынцев остался недоволен: он готовился к мести, а затея провалилась. Эта гордячка не явилась и спутала все карты. Амалия была готова рискнуть не шутя. Она полагала в бокал с вином подсыпать сонный порошок и вручить его Мартыновой. А после эта хваленая недотрога должна была проснуться возле Митеньки. И пусть потом Амалию осудят, пусть не поверят в измену Мартыновой, останется слушок, который поползет по Москве, обрастая подробностями. А где есть запах сплетни, чистой репутации конец. Нет дыма без огня. И еще одну истину усвоила Амалия совершенно: человек может судить о других лишь в меру собственной морали. Когда в твоей душе нет и помина порядочности, верности, чести, то как их вообразить у других? В глубине души многие охотно поверили бы в тайную порочность Мартыновой, а там и до открытого осуждения недалеко. Королева должна лишиться своего трона, кумир должен быть повержен.

- Полно дуться, - утешала Амалия Митеньку, - я найду способ удовлетворить нашу жажду ниспровергателей авторитетов. А пока займитесь вон той хорошенькой девицей. Она ошибкой попала в мой дом: тетка ее недоглядела. Юная особа весьма любознательна, вам и карты в руки.

Митенька приценился к хорошенькой барышне. Она с восторгом следила за фокусами Грюнбаума, по-детски визжала и хлопала в ладоши, когда фокус особенно удавался. Волынцев вмиг преобразился, в лице его появилось нечто лисье, и он придвинул свой стул к стулу девицы. Амалия отошла в пустую диванную, где царил полумрак, закурила пахитоску в длинном мундштуке и задумалась.

Она припомнила короткий, но сладостный роман с Мартыновым на заре ее юности. Владимир так же был юн, чуть более двадцати. Перед его обаянием не могла устоять ни одна московская барышня. Что уж говорить о вчерашней институтке? Однако Мартынов не был ее первой любовью. Амалия поморщилась, вспоминая, как спешно ее отослали в Петербург, в пансион, подальше... Виновна ли она была тогда? И кто виновен в том, что мать ее в ту пору уже утратила красоту и поблекла, а она, Амалия, была уже вполне женщина и какая! И то сказать, в шестнадцать лет она расцвела чудесно. Мог ли молодой отчим устоять перед ней? Теперь уж их нет на свете... Мать скоро угасла, оставив Амалии недурное наследство, а отчим свел счеты с жизнью, выпив яд. Он не вынес одиночества и всеобщего осуждения.