Читаем Сверчок за печкой онлайн бесплатно

Annotation

Марат Баскин

1

2

3

notes

1

2

3

4

5

Марат Баскин

СВЕРЧОК ЗА ПЕЧКОЙ

_{Маленькая сентиментальная повесть}

1

Это, правда, давнее,

Но и о давнем

Не умолчишь… Иосиф Уткин

Я вам скажу, мистер Баскин, вся жизнь — это большая дорога. И не имеет никакого значения, носишься ли ты по миру, или сидишь в своем Краснополье, и читаешь всю жизнь а бихул, книжку. Как говорил ваш дедушка, умный человек в Краснополье, ин вос фар а вэг дэр мэнч вил гэйн, фирт им Гот!^[1] И имею я ввиду, конечно, не просто дорогу, а жизнь. Вот я из нашего местечка никогда никуда по своей воле не уезжал. А пришлось. До Америки доехал! Как говорил Шолом-Алейхем, у кого скрипач на крыше играет, а у кого сверчок за печкой! Шпилн дэ грилн, играют сверчки! Так вот этот грил всегда со мной, куда бы я ни подался в жизни. Вот сейчас разговариваю с вами, и слышу, как он сверчит. Такая моя дорога. И еще хочу добавить, что это не просто сверчок, а еврейский сверчок. У него свои еврейские заходы. Реб Гриля, как я его зову.

А началась дорога, как у всех, с рождения. И с имени. Долго мне выбирали имя. Папа был из простых, из бологолов, и имя мне хотел простое: Марк, Мордухай. В его роду это имя передавалось со времен Есфирь, как говорил папа. Вот, как вас назвали. А мама была из ихэс, знатного рода, в их семье были провизоры, адвокаты и вообще неизвестно как они попали в Краснополье. И она решила назвать меня Эммануилом. И кем вы думаете, меня назвали? Конечно, Эммочкой! Вот как назвали, Гриля и зацокал.

Сверчок на печке спал, а я возле печки. Папа сделал козлы из березы, положил на них доски, матрас мама пошила из старой занавески, и в него сено положили. А подушку бабушка принесла. Она три года гусиный пух для нее собирала: гусей у нас только на пасху покупали.

— Приданное, для Эммочки, будет, — говорит. Как будто я не будущий жених, а будущая невеста.

Натерпелся я с этим именем в детстве изрядно. На нашей улице были три девочки Эммочки! И я четвертой стал. Да, что говорить, когда даже моэл, человек, который делает обрезания, шутил, что Эммочка очень красивая девочка! Вы спросите, откуда я это знаю, и я не буду вам майсу придумывать, что папа рассказал! Знаю и все. Гриля сказал.

Правда, в армии меня Эммочкой не звали. А звали Философом. Командир нашего стройбата, молодой лейтенант, почти наш ровесник, сказал, что философ такой был Иммануил Кант! Немецкий. Но этим меня не попрекали. А Философ хорошее имя. От этого имени меня на философию потянула. Я даже в библиотеке книжку Канта нашел. Библиотекарша на меня глаза вытаращила. «Критика практического разума»! Читали такое? Я ее от корки до корки осилил. Все помню. А столько лет прошло.… Поступай так, как бы ты мог пожелать, чтобы поступали все! Хорошо, если бы все так поступали. Но.… Размечтался я тогда поступить после армии в университет, и стать настоящим философом. Философствую и служу. Тут приходит от мамы письмо: меня женили! Не в прямом смысле, а в еврейском. Устроили шидех. Без меня решили на ком мне жениться. А шидех из ви, а лэйтэр, аз мэ штэлт им крум, крыхт мэн аруф, как говорит Гриля. Женитьба, как лестница, если криво поставишь, так легко слетишь. Приехала к дяде Берлу, нашему соседу двоюродная сестра Бэла с Молодечно. Вы слышали о таком городе? Ах, вы там работали. Тогда мне легче вам объяснить. Тетя Бэла работала там, в музыкальном училище и имела дочку на выданье. И искала ей жениха по всему свету, в смысле объезжая всех родственником. И я подошел. Ей очень понравилась, что моя мама работает в аптеке, а мамин брат в Киеве адвокат. А маме понравилось, что у нее мама музыкантша, и она сама музыкантша, а папа какой-то главный в городском отделе культуры. Мама показала мою фотографию с автоматом и в пилотке у знамени полка, а моя будущая теща семейный снимок, на котором Розочка исполняла арию Кармен из оперы Бизе. В пять лет. В общем, вундеркинд! И пошла история. Мама мне пишет, я ей пишу.

Осталось несколько месяцев до дембеля. Все ждут, когда я приеду. И приехал. Взрыв на Чернобыле. И наш стройбат туда. Ликвидировать аварию. Отправили нас туда в первый день, когда еще радио молчала. В верхах совещались, а мы работали.

Через два месяца все получили свою дозу. И оказались в госпитале под Москвой. Я с командиром в одной палате. Он уходил в иной мир, и ему хотелось поговорить. Мне сказали, что у меня не будет детей, и мне тоже хотелось поговорить. И мы говорили. Однажды среди ночи, он сказал:

— Слушай, философ, женись на моей бабе! И вырасти мою дочку. Боюсь, возьмет она какого-нибудь дурака и не будет Танюше житья. А вы евреи — добрые люди. И Насте будет хорошо и Танюшке.

— О чем ты говоришь? — от неожиданности предложения, я буквально задохнулся.

— Что думаю, то и говорю, — сказал командир. — Не думай, что я тебе старуху подкидываю. Она твоя одногодка. Красивая. Врач.

— Не трепись, командир, — сказал я, закусив губу, — проживешь еще много лет, и на свадьбе своей Танюшки погуляешь! И внуков побалуешь!

— Философ, не философствуй! На жизнь надо смотреть трезво, как говорил твой Кант Иммануил! — оборвал меня командир. — У тебя детей все равно не будет. И моя Таня будет тебе дочкой! Я ее еще не видел. Но Настя пишет, что она, белокурая, как она! Скажешь, что в жену пошла! Такое, не редкость!

— О чем ты говоришь, — возмущался я. — Вбил себе в голову, неизвестно что, и мне голову морочишь! Жить ты будешь! Долго и счастливо! Я слушать не хочу твои разговоры! Поворачиваюсь на бок и сплю! — И я демонстративно отвернулся к стенке.

— Мало мне осталось, и поэтому я тебе спать не дам, — сказал командир. — Послушай меня! Хорошо, пусть ты прав и я буду жить долго и весело! Но если будет по-другому, дай мне слово, что не оставишь моих! Мы с Настей из одного детдома. У нас воспитательницей была Клара Моисеевна, еврейка. Мы ее как маму вспоминаем. Так что Настя против еврея не будет. Насчет этого не думай! И дочка еще меня не видела. Она будет думать, что ты ее папа!

И тут меня взорвало. Я решил защищаться нападением.

— Она что у тебя крепостная, в рабстве, что ты распоряжаешься ее судьбой?! И если тебе очень хочется, то я обещаю, что буду помогать им! А уж как она дальше жить будет, ее дело, а не твое, товарищ лейтенант! Дошло?

— Не дошло, — сказал он. — Не в деньгах дело! Ей нужен муж, а Танюшке папа! И то, что я тебе сказал, я ей написал, тебя не спрашивая! И написал ей адрес твоих родителей! Я когда-то благодарность им писал от лица командования. Он у тебя простой. Как у Чехова. На деревню, дедушке. И я его запомнил. Так что, она тебя найдет!

Хотел я его послать подальше, но тут под ухом реб Гриля зацокал, не знаю, откуда он вылез:

— Швайг, швайг, швайг! Молчи, молчи, молчи! — и я промолчал.

Пусть лейтенант думает, что все так и будет. Может ему от этого легче станет.

После этой ночи, мы больше об этом с командиром не говорили. Через неделю меня выписали и начистую демобилизовали. А лейтенант остался в госпитале. Я попрощался с ним, сказал, что мы обязательно встретимся, он махнул безнадежно рукой, и, когда я уже оказался почти у дверей, остановил меня:

— А ты не забудь про мою просьбу, философ!

Я едва, машинально, не спросил:

— Про какую просьбу?

Но не спросил. Ибо сверчок опять зацокал над ухом. И я кивнул.

Доктор, выписывая мне документы, посмотрев на мой удрученный вид, похлопал меня по плечу и, заговорщицки, подмигнул:

— Считай, что тебе повезло, по сравнению с другими! Из вашего батальона единицы выпишутся отсюда. Так что живи за себя и за того парня, как в песне поется. Не переживай, солдат! Можешь теперь гулять с бабами спокойно — детей не будет! И побольше пей вино — вымывает радиацию! И голове веселей! — и добавил: — Жизнь, что-то забирает, а что-то дает!

Я сделал кислую улыбку, и ушел.

Поезд на Минск уходил вечером, и я целый день проторчал в очередях в московских магазинах, стараясь что-нибудь купить из еды для дома. Ибо, как написала мне мама, чернобыльская беда не обошла стороной и наше Краснополье. То ли по чьему — то приказу, то ли по воле природы облако из Чернобыля докатилась до нашего местечка, и вылилась радиоактивным дождем. Кто прав, кто виноват — об этом один сверчок знает. Но он мне не говорит, что бы я, не терял веру в родную власть, как он выражается, и лично в товарища Горбачева. Ибо товарищ Горбачев еще для евреев доброе дело сделает. Я не уточнял, какое дело. Денег у меня особенно не было, но что-то купил: на Горького нарвался на тушенку, а за несколькими кольцами колбасы пришлось забраться почти в конец города, на Пресню. И купил, как советовал доктор, бутылку дешевого вина. Перед самым поездом, заскочил на центральный почтамт и позвонил домой. И мама сказала, что раз я буду в Минске, то это два шага от Молодечно. И попросила заехать к Розочке. И добавила, что хорошо, что нашлась невеста подальше от Краснополья. Ты устроишься там, и мы переберемся туда из радиации. Сказала, что они с ней созвонятся. И дала мне ее адрес.

Поезд был ночной. Отправлялся поздно. И соседи по вагону, двое старичков командировочных, немного поговорив о своих делах, легли спать. Я предложил им выпить, но они, посмотрев на мое дешевое вино, скривились и отказались. И тогда я выпил всю бутылку сам. Потом взял простыни, подушку, забрался на верхнюю полку, лег, думал, что усну, но не смог. Так до самого Минска лежал. О чем я только за ночь не передумал? И о лейтенанте, и о его дочке, и о маме, которая ничего не знает о моих бедах и ждет внуков, и о Розе, которая пока еще думает, что махт а мецоцэ^[2]. Множество вопросов крутились в голове и ни на один из них я не находил ответа. А реб Гиля в спячку ушел. Как будто не я выпил вино, а он.

2

Но по-разному счастье курится

По-разному

У разных мест:

Мотэлэ мечтает о курице,

А инспектор курицу ест. Иосиф Уткин

В Минске я сдал свой чемодан в камеру хранения, купил на вечер билет на Краснополье, и налегке поехал в Молодечно. Мама сказала, что бы я купил торт, но на торт у меня денег уже не было.

Жила Роза не далеко от вокзала, в самом центре, в многоэтажном доме напротив кинотеатра. На первом этаже дома был большой магазин. Я наскреб последние деньги и купил коробку конфет. Был будничный день, но предупрежденные маминым звонком, вся семья Розы была в сборе. Со Сморгони приехала Розина старшая сестра Голда с двумя пятилетними мальчишками — близнецами, которая виновато сообщила, что муж то же собирался приехать, но не отпустили на работе, какая-то проверка в школу приехала. Мальчики, обрадованные моей солдатской формой, буквально повисли на мне. И Голда одобрительно заметила, что меня любят дети, и я буду хорошим папой.

Как и положено, в еврейской семье накрыли праздничный стол. Пошли застольные разговоры. Стали все расспрашивать меня о будущем: где я намерен жить, у вас же в Краснополье радиация, собираюсь ли я пойти учиться, и куда, ибо без образования сейчас трудно. Я отвечал какими-то обтекаемыми фразами, мол, жизнь покажет, конечно, надо выбираться из Краснополья, а к чему руки приложить не знаю, может на строителя выучиться, стройбат все-таки прошел. Обо всем говорили, только не о прошлом. Мама строго — на строго, предупредила меня, чтобы я не заикался, о том, что был в Чернобыле:

— Зуналэ, сейчас про радиацию мегилу говорят. Они испугаются и шидех не состоится. Помолчи! Хватит того, что они знают, что в Краснополье радиация!

И я молчал. Но мне очень хотелось поговорить об этом. Ибо это мучило меня и не давало покоя. И напоминали об этом племянники Розы, которые разместились на моих коленях и ни за что не хотели слезать. Да и мне не хотелось их отпускать.

Есть люди, которым легко говорить неправду, ибо они говорят ее постоянно. Если люди, которым легко промолчать, ибо они ни перед кем никогда не раскрывают свою душу. А есть люди, как я, которыми не могут соврать и не могут ничего утаить, ибо потом их замучит совесть. И не спрячешься от нее даже за китайской стеной. Честно скажу вам, это плохое качество. Но так меня воспитали. Плохо воспитали, как я не раз убеждался в жизни. Но перевоспитать я себя не могу.

Когда я часа через четыре распрощался со всеми и собрался на вокзал, Роза вышла со мной. И первыми словами, которые я ей сказал, как только мы оказались на улице, были слова о Чернобыле:

— Я был там. Не хотел говорить при твоих, а сейчас скажу.

— Хвастаешься? — она не поверила мне.

Тогда, еще все думали, что этим можно хвастаться.

— Ох, — я вздохнул, — если бы это было хвастовство! Это правда, — и тут же, чтобы не задохнутся, подступившим к горлу комком, быстро добавил: — Я получил там свою дозу!

— Что? — не поняла она.

— Получил облучение, — сказал я, и добавил: — У меня не будет детей. Я об этом не говорил даже родителям. Тебе говорю первой.

Она несколько минут смотрела на меня широко раскрытыми глазами. И я, не дожидаясь ее слов, чтобы оборвать этот разговор, подвел черту, как говорил командир, объясняя задание:

— Ты — красивая! Ты найдешь хорошего парня! И у тебя будут двойняшки, как у твоей сестры! Не обижайся на меня! Конечно, мне не надо было заезжать к вам. Но не знаю почему, я заехал. Не могу объяснить. Но я сказал тебе правду! И провожать меня не надо! Я дорогу до вокзала знаю.

Я думал, что она без слов повернется и уйдет. Но она спросила:

— А я тебе нравлюсь?

— Нравишься, — честно сказал я.

И опять услышал неожиданный вопрос:

— Я видела, как ты быстро подружился с моими племянниками. Они чувствуют человека, который любит детей. Ты хочешь иметь детей?

— Для чего этот вопрос? — недоуменно спросил я.

— Что бы помочь тебе.

— Ты — волшебница?!

— Немножко, — заметила она, — но здесь дело не в волшебстве. Я просто беременная. Об этом не знают мои родители, — она на минуту замолчала, пристально глядя на меня, а потом добавила, — как и твои о твоих проблемах. Так что, если желаешь, мы можем решить наши проблемы вместе.

— Но ты же любишь отца своего ребенка, — сказал я первые пришедшие на ум слова.

— Врать не буду. Мы должны быть честными. Признаюсь даже, что хотела тебя в начале обмануть. Да, я его люблю! Но у него хорошая жена. Двое детей: мальчик и девочка. И он их любит и никогда не уйдет из семьи.

— Но без любви нельзя жить вместе! — вырвалось у меня.

— В наших обстоятельствах можно. Моя мама не любит папу и, слава Богу, живут уже тридцать лет с хвостиком! Так что, подумай!

Она посмотрела в мои растерянные глаза и добавила:

— Только недолго, ибо скоро может быть видно мое положение. А у папы было уже два инфаркта. Третий он не перенесет.

Захотелось спросить, а помнила ли она про это, до того, как влюбилась. Но тут же вспомнился Кант: иной вопрос уже в самой постановке вопроса не имеет смысла. И я не спросил.

На вокзале она поцеловала меня.

И прошептала на ушко: