Читаем Суккуб онлайн бесплатно

Особо бурный интерес к нам возник в XII веке. В первую очередь это было связано с Крестовыми походами. Но и до того времени тема блуждала из уст в уста в форме сказаний, поверий и легенд. Не обошло нас своим высоким вниманием и Святое писание.

Мы привлекали внимание на собраниях, на игрищах, на войнах. Мы услаждали взгляды и вызывали желание из века в век. Мы вызывали страсть женатых и чистых, юношей и стариков, воинов и монахов. И многие делали вид, что избегают нас. Потому что плотское желание, прорывающее все границы, все рамки, все устои и все каноны — есть грех.

Мы разжигали желание и использовали его в качестве энергии на то, что иногда называли чудом. Но лишь неприглядная сторона нашей деятельности доступна обывателю. Лишь ее канон без смущения выставляет напоказ. О том, что мы — костыль истории, гарант выживания, спасители и регуляторы — знают единицы.

Случалось, мы проживали свой век невинными девами.

Находя же любовь, мы могли потерять ее так же, как и любая другая женщина. В этом мы схожи. В этом, и многом другом, что не касается чистой, незамутненной, невысказанной мысли. Желания. Силы. Власти.

Весна 2005.

Я сидела на кушетке в кабинете маммолога. Ощупав обе груди, он сжал сосок и посмотрел в глаза.

Это врач, сказала я себе. Это врач. Мне пришлось повторить себе это несколько раз. Это врач. Это не молодой мужчина, что дернул меня за сосок. Это врач.

— Насколько у вас регулярна половая жизнь?

Даже если бы в это время на улице что-нибудь взорвалось, я не посмела бы встать или отвести взгляда или, даже, вздрогнуть. Я чувствовала, как холодно тут. Я уже надела лифчик и футболку, но согреться не могла.

— С какой регулярностью…?

Я попыталась остановить вопрос, дернув головой. Врач меня спрашивает, как часто я трахаюсь? У меня, двадцатилетней девушки врач-маммолог спрашивает, насколько часто я занимаюсь сексом? Я почувствовала судорогу гортани и наклонила голову вбок, растягивая мышцы. К этому я уже привыкла.

— У вас небольшая мастопатия. Совершенно не стоит беспокойства. До тех пор, пока не будет каких-либо болей, не думайте о ней. Зачастую она рассасывается, если наладить свою половую жизнь. Нередко исчезает совсем после родов.

— Вы ничего мне не пропишите?

— Пропишу. — Кивнул он, не отрывая взгляда от заполняемой карточки. — Наладьте свою половую жизнь.

Я сидела и не верила. Я не могу наладить свою половую жизнь. Что это вообще значит? Как часто я должна трахаться, чтобы у меня не развилась серьезная болезнь? Ты врач или кто? Кто тебя вообще сюда посадил?

— Вы можете идти. — Поднял он взгляд. Я не могла сдвинуться с места. Сидела и давила, давила, давила его взглядом. У него плющился нос, на подбородке и лбу появились белые пятна, как будто он прижался лицом к стеклу. — Вы можете идти. — Повторил он, не меняясь ни в лице, ни в тоне.

Встав, я быстро вышла из кабинета.

Я девственница.

Я никогда и ни с кем не спала.

Я не нашла того, кому могла бы это позволить. Дотронутся до меня. Хотя бы дотронуться…

Наладьте свою половую жизнь.

Он был как все они. Кто подбирает слюни, когда я прохожу. Я начала бояться их. Они больше не должны. Хотеть. Меня. Это слишком опасно.

Ведь он обязан был прописать лекарства. Как все врачи. Все можно вылечить лекарствами. Я не верю, что нужно с кем-то спать, чтобы вылечить «небольшую» мастопатию.

Я остановилась в коридоре, на половину заполненном женщинами. Если я вернусь к нему и скажу, что я не хочу пока ни с кем спать? То есть… Хочу, но не нашла.

Я стояла и слушала, как сердце бьется и бьется об грудь с маленькой, не опасной мастопатией. Совсем маленькой… И что…

Он скажет: Я могу вам чем-то помочь?

Я скажу: Да. Вы можете…

Наверно, он усмехнется. Я бы усмехнулась. Когда свело горло, я повела шеей. Это началось с год назад. Наверно, стоило сходить к врачу. И он тоже скажет…

Он скажет: Чтобы глотку не сводило…

Сжав кулаки, я продолжила делать шаги к выходу. Еще два тяжелых шага, стук-стук-стук. Еще несколько отдающихся в висках шагов. Ладони сжаты в кулаки.

Тогда мне было страшно. Потому что я не хотела ни с кем спать. Я не хотела начинать какие-то отношения с парнем, которого не люблю. Который априори не достоин трахнуть меня.

Это гормоны. Я ведь могу с этим справиться сама? Ведь не обязательно нужен мужчина, чтобы вплеснуть мне в кровь чуточку прогестерона? Вплескивать регулярно…

В институтской библиотеке я сидела за казенным компьютером и пыталась найти выход. Простой и доступный мне выход без вмешательства кого-то со стороны.

— Я пошла, до завтра. — Послышался уставший женский голос за спиной.

В электронной аптеке нашла лекарства от «маленькой» мастопатии и смотрела на цены. Читала. Смотрела на цены… Снова читала.

— Эй, урод, есть дело. — Прозвучал низкий мужской голос за спиной.

Если я буду тратить столько на лекарства, которые мне не прописали… Возможно, я зря паникую? Не всегда же я буду одна. Она сама может рассосаться.

— Кусок. — Ответил высокий и резкий мужской голос за спиной.

У меня есть средства к существованию. Бабушка кладет на книжку арендную плату за квартиру в Самаре. Они с дедом живут в деревне. Но нужно будет взять еще больше работы. Устроится в офис.

Но я хотела спокойно доучиться. Взять все, что могу взять.

Я обернулась посмотреть на урода.

У меня и так не всегда получается занять комп, я не успеваю…

Урод сидел за партой сзади. Как всегда один. Как всегда — занят. Что-то записывает, читает, записывает, ищет… и снова по циклу.

Маммолог спросил, насколько у меня регулярная половая жизнь.

После моего молчания казалось, что он спросит, есть ли в моей жизни хоть что-то регулярное.

Я не могла ответить, что у меня вообще нет половой жизни.

Но я могла ответить, что у меня есть что-то регулярное. Дни рождения и месячные. Каждый год в один и тот же день «весны и труда». Каждый месяц… Что-то есть регулярное до такой степени, что позволяло взять себя в руки. Старение и отторжение слизистой оболочки матки, сопровождаемое кровотечением. Я старею и кровоточу. Мы все стареем и кровоточим. И ничего регулярнее этого старения с кровотечением быть не может. Потом остается лишь старение…

Урод поднял взгляд от тетради и уставился на меня. Я резко отвела взгляд, наблюдая сидящих за другими партами. Наверно, в тот момент, когда он поднял взгляд, на моем лице отразилась вся ненависть и презрение, кои женщины земного шара вкупе могут испытывать к старению и всему его сопровождающему. Он, конечно, принял это на свой счет.

Я перевела взгляд снова на него. Он продолжал смотреть своими блеклыми глазами в окружении желтых ресниц. Даже, если бы он не был таким бледным, конопатым, рыжим и щуплым, он все равно был бы уродом. Весь. Слишком длинный нос, тонкие красные губы, впалые щеки… Я не знаю. Он был гадок сам по себе. Он всегда был, есть и будет уродом. Я отвернулась к своей «маленькой» мастопатии и ценам.

Нет, это совсем не начало.

Начало бывает утром, когда я открываю глаза. Я оборачиваюсь на соседнюю кровать, где еще спит Анька. Иногда она спит у парня. Иногда парень спит у нас. Об этом знают все, кроме тех, кто имеет возможность пресечь. Я смотрю на свои заложенные под голову руки. Шевелю пальцами. Затылок что-то скребет. Тогда я тяну левую руку из-под головы. Она падает вбок, и я слышу мягкий удар о кровать. Я вынимаю правую руку. Хочу ей поднять левую, но кисть падает мне на лицо, и я морщусь от удара под глаз. Так начинается мое утро. В какой бы позе я не проснулась, иногда у меня нет рук.

Они оживают через минуту. Без боли. Даже без покалывания. Просто оживают.

Тогда я сажусь. Я шевелю головой, разминая мышцы шеи. Я не знаю, почему у меня сводит глотку. Слева внутри горла что-то сжимается и почти сразу отпускает. Я не думаю об этом.

Уже ожившими руками я протираю глаза. Кажется, что на пальцах две наждачки.

— Сколько время? — Открывает глаза Анька. Она испугана. Она всегда испугана, когда просыпается. Иногда она испуганно смотрит на парня, что лежит за ее спиной у стенки. Иногда испуганно смотрит на место, где он мог бы лежать. Но чаще ее испуганный взгляд предназначается мне. Мне и будильнику в моем лице. — Сколько время?

— Суббота. — Говорю я, скидывая ноги к кровати.

Я здорова.

Я знаю, что я здорова. Больные люди лежат в больнице и жрут тоннами лекарства. Я — отклик времени, продукт экологии, образа жизни, мировоззрения. Я продукт, который кто-нибудь когда-нибудь употребит. Генномодифицированный современный продукт. Я опасна не более чем пельмени из мяса молодых бычков. И больна не более чем те самые молодые бычки.

И то, что мне нужно несколько раз согнуть и разогнуть ноги в коленях, слушая скрежет и скрип — не болезнь. Я помню это с рождения. Там всегда был скрежет и скрип.

— Курсач горит. Не успеваю. — Говорит Анька, поворачиваясь на спину. Мне следует слышать следующее: «Напиши мне курсач, я заплачу».

— Я тоже. — Говорю я и поднимаюсь с кровати.

— Лид, все заняты. Лиииид! — Ноет Анька. Она напугана. Она всегда с утра напугана и смотрит на меня, как на будильник.

— Заплати уроду.

— Он уже пишет кому-то.

— У меня много всего. Я не успею. Прости. — Я не чувствую вины.

Я не чувствую вины потому, что она может купить мое время. Она может купить намного больше, чем просто мое время. Она могла бы снимать квартиру и не жить в институтской общаге…

Не на этой неделе. На этой неделе я не могу. На этой неделе у меня маленькая мастопатия, свой курсач, чужой курсач и рерайт. Я взяла его до того, как мне предложили курсач. До того, как Анька сказала, что не успевает. До того, как узнала о маленькой мастопатии. Я взяла несколько статей на рерайт за копейки, потому что нужно было брать, пока дают. И никакие деньги не стоят того, чтобы сесть в лужу и перестать их получать. Никакие деньги не стоят моей паники. По пустячному поводу. Просто, в моем теле еще что-то разладилось. Но я не больна.

Суббота. Утро.

Суббота. День.

Суббота. Вечер.

Суббота. Ночь…

Я лежу с закрытыми глазами и смотрю на огромные черные фракталы на внутренней стороне век. Два огромных круга, а от них маленькие, маленькие, маленькие…

Анька с Максом в двух непроглядных метрах от меня. Они дышат так громко, что я сама начинаю возбуждаться. Кажется, в их мире не существует ничего и никого кроме них двоих. Я слышу дыхание, поцелуи, скрип кровати, чавканье…

Ступни ледяные. Они, будто существуют отдельно от меня. Как Анька с парнем в этой комнате. Они есть, а меня нет. Так же и ступни. Они мерзнут, будто не связаны с моей кровеносной системой одними венами. Во мне ведь горячая кровь? Иногда, я сомневаюсь.

Сердце бьется так сильно, что я прижимаю ладонь к моей маленькой мастопатии. Кажется, от этого оно начинает стучать еще сильнее. Прямо по центру, прямо посередине моего существа взрывается и угасает желудок. Резко, стервозно, достаточно продолжительно для того, чтобы чувствовать свою вину. Это могло бы быть наказанием за мой образ жизни. За ту дрянь, что я ем и пью. Но эта боль — всего лишь мой маяк. Слева от него, с краешка под ребрами, чуть меньшей по силе, но такой же острой болью покалывает поджелудочная. Да, я ела жирную колбасу. Да. Прости меня. Прости. Жрать было охота. Прости.

Анька выдыхает стон. Они замирают, выдыхают… выдыхают… Как будто у них в груди не легкие, а воздушные шары. Выдыхают…

Тихо. Я чувствую ледяные ступни, желудок и поджелудочную. Завтра я проснусь без рук. Но это все мелочи. Слава богу, я не больна.

Это все нормально. Норма. Ведь, когда какой-то недуг переходит черту массовости, это становится нормой. Это уже не может напугать. Все вокруг чем-то страдают. У каждого свой набор. Это нормально. Это не страшно. Это, просто, моя жизнь.

Он всегда здесь, когда я прихожу. Кажется, что он не уходит отсюда. Когда бы я ни пришла, он всегда сидит за партой и что-то выписывает. Ему никогда не нужен комп, потому что дома у него есть свой. Но не все можно найти в интернете. Поэтому он здесь.

Я не здороваюсь.

С ним никто не здоровается, если только от него что-то не нужно. Если кому-то что-то нужно от урода, он должен иметь деньги, чтобы заплатить. По другому поводу к нему не обращаются. Он всегда один. Всегда. Его презирают. Его даже ненавидеть не за что. Он, просто, урод.

Набрав литературы, я сажусь дописывать чужой курсач. Чужой. Потом статьи. Потом начну свой. Осталось чуть-чуть. Заключение, выводы, работа над ошибками. Все. Часа три, не больше.

За спиной открывается и закрывается дверь. Кто-то пришел. Кто-то ушел. Потом я перестаю замечать окружающий мир, погрузившись в историю европейской журналистики средневековья. Хорошо, что он не выбрал журналистику мезозойской эры… Интересно, кого было в средневековье больше: журналистов или проституток? Я знаю точно, в средневековье не было космонавтов и программистов.

Втянув воздух, я обернулась. Урод сидел, откинувшись на спинку стула, и листал учебник у себя на коленях. В руке — коричневый пластиковый стаканчик с кофе или с капучино или горячим шоколадом. С чем-то, содержащим какао и сахар. Сладкий. Ароматный. Вкусный. Из автомата в коридоре. Сглотнув, я отвернулась. Хочу горячий шоколад. Крепкое какао с зернышком кофе, молоком и сахаром. Горячий… Я уняла палец, ногтем стучащий по боку клавиатуры. Хочу горячего и сладкого. Коричневого, ароматного, с нежным вкусом какао с молоком или, просто, кофе.