Читаем Сука онлайн бесплатно

Она пришла ко мне в этот раз после очередной своей закончившейся любви – выпитая до дна, выжатая как лимон, уничтоженная. Не пришла – приползла, оставляя в коридоре кровавый след за собой. Я знала, как она болеет после каждой любви – сильно, но недолго, – ходит черная, страшная, никакая.

– Пошла установка на поражение, и я ничего не могу с собой сделать, – хрипло прошептала она, протягивая тетрадь, которая от долгого употребления превратилась в кипу исписанных листочков. – Почитай и, если сочтешь нужным, распорядись по своему усмотрению. Мне это уже неинтересно и совсем не нужно.

Я сказала, что так всегда бывает, когда заканчиваешь какую-то вещь. У меня так бывает, у всех, кто пишет, особенно если это – твое родное и идет из души. Это как тяжелые роды: ты так мучаешься, что ребенок, только что появившийся на свет, тебя не интересует. Ты смотришь на него и думаешь, стоило же из-за этого крохотного сморщенного красного существа терпеть неудобства девять месяцев, стесняться своего живота, а потом валяться в родильной палате, скорчившись от боли, с недоумением и ужасом смотреть, как в самых твоих сокровенных местах возятся незнакомые люди.

Но потом ведь ты понимаешь, что все позади, что это твой ребенок и он уже существует независимо от твоей воли, хотя и вышел из тебя, и сразу же начинаешь его любить, обожать каждую его черточку, восхищаться, какой он красивый...

– Не знаю, у меня были одни только выкидыши, – с нехорошей усмешкой ответила она.

Я слабо махнула рукой – вот всегда у нас так с ней было: только я проникалась к ней всем своим сердцем и зажигалась желанием ей помочь, как она наотмашь била меня по открытой настежь душе. Черт, как больно. И помню же каждый раз, что нужно ей мое сострадание и помощь, как ей же – пятая нога...

Она посидела немножко, выпила несколько рюмочек коньяку, тайком от меня зализывая свои раны, пока я отворачивалась к холодильнику. Я делала вид, что ничего не замечаю. Мы нехотя поговорили о дворовых новостях, придя к единодушному мнению, что весь дом замучили коты своими отвратительными утробными ночными криками.

Она встала, отряхнув как сон свои печали, и потянулась, очаровательно вывернув все еще красивую маленькую морду. И я невольно залюбовалась ею, подумала: до чего ж талантлива эта Сука, до чего ж не похожа на всех остальных, утонувших в ежедневных своих печалях и давно сдавшихся на милость подающих им случайные кусочки.

Она могла быть сногсшибательной и безумно красивой – а потом ходить с ободранными боками, свисающими клочьями шерсти, опущенной мордой и глазами, в которых – тоска. А потом какими-то ей одной известными способами снова превращаться в элегантную Суку-мадам с обольстительными манерами.

Смерть и возрождение – как рождение. Будучи истинной сукой, всю свою жизнь она строила на выживании. При всем убожестве поставленной задачи процесс этот протекал у нее весьма неспецифично. Он был довольно глуп и абсолютно лишен расчета. Я все удивлялась, ну как же можно выживать, не прикинув наперед: кто, что, как, сколько и почем? Просто терялась, пытаясь сформулировать для себя критерии ее естественного отбора.

Между тем она попрощалась и ушла, по-моему, даже не вспомнив, для чего приходила. Закрыв за ней дверь, я взяла ее тетрадку и начала читать. Все это называлось примитивно-претенциозно: «Я не хочу больше жить». И мне очень это не понравилось: не люблю параноидальных названий. Но читать было интересно: из каждой фразы бисеринкой посверкивало искренностью, попадались и откровенно слабые места, но это была слабость свойства чисто профессионального, они все равно были живыми, их так и хотелось поправить, чтобы засияли радугой ощущений, возникающих только от точно подобранных, построенных в единственно верной своей очередности слов.

Помните, как в детстве учили запоминать последовательность простых и совершенно великолепных в своей сочетаемости радужных цветов: «Каждый Охотник Желает Знать, Где Сидит Фазан» – красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый...

Когда я закончила читать, мне захотелось немедленно бежать к ней, но... я тотчас представила себе индифферентное и надменное выражение ее самодовольной морды, возникающей в проеме входной двери, ее холодные слова, ироничную улыбку – по поводу моих восторгов. И я подумала – много чести. В конце концов она же просто обыкновенная Сука, решившая заняться воспоминаниями, а я – профессиональная журналистка.

Надо знать себе цену. И совершенно не стоит набивать цену разным там остальным... Нет, я люблю животных, они – наши друзья. Они в чем-то мудрее нас, потому что находятся ближе к природе. Но нельзя позволять им садиться себе на шею. Придя к такому мнению, я решила напечатать ее рукопись со своими правками, которые, по-моему, ей только на пользу.

Обозвать все это в ее честь, потому что она этого достойна, а также снабдить предысторией, которую этими словами я и завершаю. Да, еще, поскольку весь этот труд заканчивался ее сообщением про нежелание жить, вынесенным в заглавие, я также взяла на себя смелость и наглость дописать записки моей Суки, ни секунды не сомневаясь, что последующие события в ее жизни примерно так и сложились.

Дальше идет повествование самой Суки.

В какой-то из жизней я была обыкновенной женщиной. У меня была семья, любящий муж, любимая дочка. До этого и потом – на фоне этого – я постоянно влюблялась. Одна любовь заканчивалась, другая начиналась. Находиться в состоянии невлюбленности я не могла и не умела. Для меня это было все равно как если бы у меня вдруг отняли, скажем, руку или ногу, и с этим пришлось бы жить.

Наверное, я недостаточно любила своего мужа, если постоянно искала любви на стороне. Наверное, мне вообще не следовало выходить замуж. Но скорее всего эти поиски любви были обусловлены какой-то задачей. Может, это вообще была задача всей моей жизни... Я искала «мужчину по плечу».

Мой муж Алешин для этой цели не подходил по той простой причине, что я сама была «не по его плечу». Ему предназначалась женщина положительная, высоконравственная, умная, талантливая, способная подвигнуть его на жизненно важные поступки, которые потом бы обернулись какими-то карьерными достижениями. А я – так себе, ни умна, ни глупа, ни талантлива. А вдохновлять кого-то на подвиги мне просто лень, да и довольно бесхитростна я для сей благородной цели.

У меня только благие порывы, а тут нужен тонкий изощренный ум. Почему он выбрал меня, женился бы на своей благополучной немке (была ведь такая оживленная переписка, а потом многие встречи), жил бы сейчас припеваючи, и родили бы они кучу детей, о которой он мечтал всю свою романтическую юность.

Между тем он выбрал почему-то меня, и я согласилась. Мы скрепили свой союз в отдаленном деревенском сельзагсе, потому что оба очень не любили «помпы и парада».

Стояла чудесная солнечная зима. Я вышла из дверей невзрачного домика, где мы регистрировались, даже не сняв верхнюю одежду. Прямо в распахнутой шубе плюхнулась в сугроб. Внутри меня стояла какая-то гулкая пустота. Тогда я еще не знала его рассказа о том, как он женился: «Ощущение было такое, что я впервые в жизни прыгаю с парашютом, а вдруг он не раскроется?»

У меня не было свадебного платья – представить себя в нем я просто не могла: оно бы сидело на мне как на корове седло.

...Наверное, когда любят, с радостью и трепетом сердечным надевают на себя подвенечное платье, идут в самый лучший загс в центре города. Рожают желанных детей, если позволяет достаток (а может, даже и не в нем дело). И вообще живут долго и счастливо и молят Господа, чтобы умереть в один день, и он предоставляет им такую возможность.

А вот моя сегодняшняя жизнь: выходной день проходит в лежании на диване с книжкой Улицкой в руках, бездарных телефонных звонках и разговорах ни о чем, потом – приход пьяного Катаняна и наш с ним скандал.

– Знаешь, что такое «жизнь» и что такое «житие»? Жизнь – это одно, а житие... – Он глубокомысленно задумывается, подбирая слова. Ну как тут не помочь?

– А житие – это другое, – с хохотом заканчиваю я.

– Тебе плохо, да? – спрашивает он. – Дела у тебя хреновые? Да?

– Какая тебе разница? – анархистски отвечаю.

– Я – не в масть? Не тот, не туда и не в то время?

– Туда и в то время, но очень пьяный.

– Вот ты отдыхаешь в выходные дни, а я работаю. Так меня сегодня достали. Директор в Англии, а тут звонит один, так я его послал... Где Алешин? Сейчас пойдем с ним в загул... По девочкам пойдем, у меня бабок – немерено...

– Он в гараже, у нас машина сломалась.

– Новую купите, все деньги складываете? Надо проще быть – и люди к тебе потянутся.

– Пошел ты...

Я смотрю в окно на желтеющий и облетающий день ото дня тополь. Каждую осень боюсь того момента, когда с него упадет последний лист, – мне кажется, в этот момент вместе с ним уходит чья-то жизнь, вдруг моя...

«Опавшие листья на ветви свои не вернутся. И коль человек постарел, то снова он юным не станет».

Я смотрю на мой домашний, пока еще красиво одетый блистательный тополь и думаю, что очень хорошо отношусь к Катаняну, даже довольно тепло и нежно к нему отношусь, но почему я именно сегодня должна сидеть и слушать его пьяные бредни, в его воспаленном мозге генерирующие как шутки.

А потом я прошу его уйти домой, он довольно тихо соглашается, резко протягивает мне руку, я ему свою – ответную. А он бьет меня по ней с размаху, я обижаюсь от такого хамства и голосом, в котором стоят слезы – наигранные, – потому что я хочу, чтобы он быстрее ушел, говорю, что больше руки я ему не подам, после чего он громогласно заявляет, что ноги его в этом доме больше не будет.

Поговорили... Руки-ноги.

Вчера прочитала в газете про очистители для туалета. Женщина обижается: после использования одного из них у нее сползла кожа с рук. И только потом она заметила на этикеточке значок, скромный такой: «X», и посмотрела в инструкции, что работать нужно было только в перчатках.

У меня такое ощущение, что на мне в области сердца стоит такой же значок. Какая метафора ожившая: я – в качестве очистителя для туалета, туалет – все то, что меня окружает.

Да, уж от скромности я точно не умру. Уйма амбиций. Только в «Известиях-экспертизе» написано дальше, что это чистящее средство, на которое незадачливая чистоплотная женщина так обиделась, содержит в своем составе в числе других – канцерогенные вещества.

Что, скушала, Олечка? Значит, что-то в тебе не так, если при соприкосновении ты наносишь повреждения. Слишком сильное средство, неприятное, как все, что слишком... Господи, откуда такое пристальное внимание к собственной персоне? От отсутствия внимания других, что ли? Да вроде нет, не обижена.

Завтра поднимусь, надушусь-накрашусь, стану настоящей бизнес-леди, выйду из подъезда, сяду в машину с персональным шофером Сашей. Поеду на работу, буду руководить. И никто не узнает о том, как вчера я в очередной многотысячный раз занималась самопрепарированием. Вообще-то если б узнали, то поняли и пожалели.

Но зачем? Сама себя расчленю – сама себя и пожалею. Кто ж меня лучше всех знает, как не я сама. Опротивевшая себе, осточертевшая, нудная, но – своя. Как говорил в незабвенные студенческие времена наш куратор А.Т. Иванов, теперь просто стареющий, тонущий в своем невостребованном интеллектуализме одинокий человек: «Ирония плюс самоирония дают ноль в результате»...

...Так с чего я хотела начать? Ведь не с Катаняна же и очистителя...

...Да, с того убийственного лета. Все это оттого, что голова моя забита всякой чепухой, такой ерундой, о которой перед смертью-то и вспомнить будет смешно. Вот тогда и улыбнусь.

Шины отечественные и импортные, диски, в том числе титановые, аккумуляторы, тормозные колодки и всякая другая автомобильная дрянь – все это надо продать, а перед этим – купить. Схема проста и отработана: фирме не первый год. И только раз мы сильнейшим образом пошатнулись – по моей, кстати, вине. Но выкарабкались, хоть и с немалым трудом. И сейчас, как и прежде, дела у нас идут неплохо, а использовать другое, более показательное определение не хочется мне по причине: как бы не сглазить. Люди получают хорошую зарплату, мальчики-продавцы исправно кормят свои, а некоторые – и чужие в придачу семьи, все довольны, часто смеются.

А я, проснувшись ночью – рядом похрапывающий Алешин, – думаю уже не о своей печальной личной жизни («Жизнь была, а на фига?») и не о своей горькой судьбе (тем более что она у меня не настолько горькая). Я думаю о том, что все закончилось, я выстояла. А победила ли? Даже если считать так, то это абсолютно ничто в сравнении с тем, что на сегодняшний день я полностью разрушена внутренне.

Депрессуха прет на меня неукротимым танком, перед ним – я в жалком и неприспособленном окопе, у меня и каски-то нет, вообще я вся какая-то голая, голая стареющая баба, взглянув на которую и не подумаешь, что когда-то в один и тот же вечер у нее были назначены встречи с тремя поклонниками. Один ждал ее у парка, другой – через час у арки ее дома, третий – еще через тридцать минут у подъезда.

Он – величайший книгочей и жизневед – в тот день сказал мне страшное, видимо, обчитавшись Льва Толстого и все поняв по моим взбудораженным глазам и обрывистой речи (я вообще-то просто устала и не рассчитала своих сил: третий в тот день был явно лишним).

Он был умен и очень в меня влюблен в то время – вовсю гремела весна, пятый курс, всех буквально несло – не по течению (ах, «когда б не смутные влеченья чего-то жаждущей души...»), а куда-то в омут. Он сказал мне: «Знаешь, если я люблю девушку, а она меня не любит, она должна умереть». «Господи, – я изобразила испуг, – прости, но я просто не в состоянии слушать твои садистские бредни».

Нет, а вот что бы было, если б он в тот вечер взял бы да и убил меня? В конечном итоге это ведь чрезвычайно достойно, величественно-красиво: умереть, потому что не сумела разделить обрушенную на тебя любовь. А уж справедливо – наверняка.

С каким удовольствием я бы сейчас его слушала. Этот мальчик женился потом на девочке, которую случайно встретил на улице, почти сразу же развелся с ней, женился второй раз, уехал в другой город и даже получил какую-то престижную журналистскую премию. Счастлив ли он, я не знаю.

Нет, вообще-то жаловаться мне грех. Лет пятнадцать сознательная жизнь моя была фантастически прекрасна, от ее вкуса я испытывала истинное наслаждение – как гурман, поглощающий изысканное блюдо. Так, может, день сегодняшний – оплата за проезд в том нарядном веселом автобусе?