Читаем Сука-любовь онлайн бесплатно

Раньше я часто рассказывал эту историю.

В начале девяностых я пошел с Адамом, моим приятелем по колледжу, на «Генри: портрет серийного убийцы» в «Феникс синема», расположенном в Ист-Финчли. Это не был обычный показ. Лондонский журнал «Тайм-аут» устроил специальный просмотр с последующей дискуссией, которую возглавляли двое: сторонник цензуры и, соответственно, ее противник. К ним присоединился журналист «Тайм-аут», первым написавший рецензию на фильм. Зал был набит битком, и после просмотра кипели страсти. Я помню, неожиданно поднялась женщина в фиолетовой шляпке, сидевшая на два ряда впереди нас, и дрожавшим от гнева голосом начала поносить журналиста. Она кричала, что в его рецензии не было сказано, насколько этот фильм тяжелый. Она прочитала ее, пришла на просмотр и теперь чувствует себя шокированной, даже вывалянной в грязи после всех этих сцен убийств и членовредительства, свидетельницей которых ей пришлось стать. «Вам следовало предупредить нас», — начала она говорить, когда мужской голос с задних рядов прокричал: «А какого хрена ты еще ожидала: фильм вроде бы называется не „Генри — слоненок“?»

Все вокруг засмеялись. Я хочу сказать, что, действительно, стоял громкий смех, несдерживаемый хохот. Даже на лице женщины в лиловой шляпе промелькнула улыбка.

Что касается меня, я не мог перестать смеяться; пятнадцать минут спустя, когда все вокруг уже углубились в самодовольные разглагольствования о сбалансированности взаимодействия зрителя и автора, я все еще хихикал, сдерживая дыхание, уставившись в заплеванный окурками багровый пол с россыпями попкорна. Мне кажется, что я в большом долгу перед тем мужчиной; я думаю, что то был момент, когда восьмидесятые отпустили меня или, по крайней мере, их серьезностьотпустила меня.

Недавно я встретил Адама: мы вспомнили об этом случае, и Адам сказал мне, что мужчина, тот, который крикнул, что фильм называется не «Генри — слоненок», умер. Оказалось, что тот был другом его приятеля, и Адам совершенно случайно узнал, что тот умер, но не знал от чего.

И теперь я не могу больше рассказывать эту историю. По крайней мере, так, как раньше. Это, похоже, вторая волна серьезности.

Он трахнул ее первый раз в день, когда погибла принцесса Диана. Конечно, он думал об утешительном сценарии и до того. Какой-нибудь серьезный вопрос, который он сможет разрешить: проблемы с Джо, болезнь ее матери, к сожалению, вряд ли излечимая, что угодно. Но Эмма, как назло, была зоной, свободной от проблем: даже учитывая состояние ее матери, можно было всегда ручаться за то, что Эмма весела и бодра. Когда она открывала дверь, то выглядела так, будто только что смеялась, ее лицо было в смешливых морщинках от шутки, бесследно растворившейся в безмолвном эфире. Вик представлял, как его рука в утешительном жесте оказывается на ее плече, продвигается, чтобы погладить ее, или нет, лучше все же объятие, при котором, когда размыкаешь его, лица находятся на довольно близком расстоянии для того, чтобы… Он думал об этом, но ему ничего не светило, потому что она никогда не грустила.

И вот: воскресенье, тридцать первое августа тысяча девятьсот девяносто седьмого года. В восемь часов тридцать минут Тесс разбудила его звонком из Парижа. Она возвращалась ночным поездом из Марселя с дегустации (эта партия, сказала она, распахнет для них рынок, она раскопала какой-то неописуемый виноградник на юге, где бутылки были, как лафиты, и всего лишь за десятую часть их реальной стоимости), когда какой-то жандарм, вылитый Питер Селлерс (дайте ему только шляпу и шейный платок, и вот он уже в каком-нибудь иностранном легионе, весь при делах) осторожно постучал, а точнее, по-киношному стильно пробарабанил в дверь ее купе. С мутным взглядом, по-видимому, из-за похмелья, подружка Вика перевернулась и, не слезая с верхней полки, откатила дверь влево: долговязая женщина с всклокоченными волосами и в футболке размера XXL с надписью «Смерть феям», очевидно, была не тем образом, который представлял себе жандарм в тот момент, когда принял решение сообщить пассажирам-англичанам ужасную новость.

— Vous-^etes anglais? [1]— спросил он поспешно дрожавшим от волнения голосом.

— Oui, [2]—ответила Тэсс, жмурясь от белого света, бившего из вагонного окна за спиной жандарма.

Пауза, довольно эффектная. Он перевел дыхание:

— Lady Diana… — Как много людей произносили это «Леди Диана» так… «Проникновенно» — первое слово, приходящее на ум. — Elle est morte! [3]

Еще одна пауза, но на этот раз лишенная какого-либо значения, просто было непонятно, что еще можно сказать или сделать. Они глядели друг на друга, пока Тесс, как она рассказала Вику, не пробормотала: «Um… merci» [4]— и не закрыла стеклянную дверь.

Они посмеялись над жандармом, представляя, как он стоял удрученный перед закрытой дверью в нерешительности, может быть, собираясь с духом, чтобы двинуться к следующему купе в надежде, что другие пассажиры примут известие с большим пониманием исторического момента. А потом Тэсс сказала, что останется в Париже еще на несколько дней, потому что Англия собирается сходить с ума.

Вик провел то воскресенье, делая то же, что и вы. Он смотрел телевизор день напролет, устало вглядываясь в слезы, накопившиеся в глазах Мартина Льюиса, и ожидая оглашения свидетельств заговора, только что открывшихся новых подробностей. Он сидел в большом кресле в своей маленькой квартирке на Сайденем-хилл и получал передозировку смерти Ди. Он совсем не думал об Эмме, разве только в том смысле, что можно было бы позвонить и поговорить с ней или с Джо об этом — это привнесло бы свежую струю в нагнетание страстей, — и тут зазвонил телефон, и это была она.

— Привет, — сказала она, и тут же он явственно почувствовал то усилие, с которым она смогла выдавить через ком в горле этот короткий звук.

— Привет. С тобой все о’кей?

— Не совсем. Я могу к тебе заглянуть?

Смешно, но он не понял тогда, чем это она могла быть расстроена. Он не знал еще, что люди, обычные люди, почувствуют утрату, что все их маленькие горести сольются в одно общее горе; он лишь подумал: «Что случилось?» — но не спросил вслух, потому что впереди уже заискрилась радужная перспектива.

— Да, конечно. Я буду дома целый день.

Вик любил, когда он мог сказать это, зная наверняка.

Когда Вик открыл дверь, то увидел ее, всхлипывающую, с красными глазами. Она спросила его:

— Бог мой, Вик, ты плакал?

Он не плакал, совсем. Он мог позволить себе прочувствовать пару наспех смонтированных музыкальных роликов, и то только ради разнообразия. Но плакать — ни за что.

То, от чего он действительно страдал, называлось сенной лихорадкой. Она несколько затянулась тем летом, начавшись в мае. Первая фаза: ощущение щекотки прямо под кожей лица, сдерживаемое антигистаминами. Затем, где-то в середине июня, — вторая фаза: цветочная пыльца, принесенная с полей, превращает нос в источник слизи, и никакие таблетки, или спреи, или потенциально опасные для жизни инъекции не могут этого остановить. К сентябрю, несмотря на то что облака пуха от одуванчиков летают повсюду и улицы просто забиты этим пухом, быть аллергиком становится уже терпимо. Но в том году по непонятным причинам, может, из-за того, что лето наступило вовсе не в июле, а едва приковыляло к августу, пыльца еще носилась в воздухе, и даже в сентябре было несколько дней, когда нос Вика напоминал вулкан, извергающий сопли. Однако тридцать первого августа доставалось в основном его глазам: они так зудели, что указательные пальцы, в полной готовности почесать их, были постоянно согнуты крючком.

Вик страдал от сенной лихорадки с того самого дня, как впервые узнал, что это такое, и он яростно, с проклятиями ненавидел это свое состояние, эту нестерпимую чесотку; и он никак не мог ей простить того, что «Патология» — восходящая рок-группа, которой он посвящал большую часть своего времени в конце восьмидесятых — была вынуждена отказаться от обещавшего стать прорывом в рок-музыке запила в «Гарадж» в тысяча девятьсот девяностом только из-за того, что он, постоянно чихая, не мог играть на гитаре.

У сенной лихорадки нет хорошей стороны или хотя бы каких-нибудь компенсирующих выгод, как у некоторых других видов аллергии (на дрожжи: полезно для фигуры; на антибиотики: помогает убедить доктора выписать тебе редкие лекарства; на лук: в «Макдоналдсе» твои бургеры готовят вручную; и вдруг впервые за тридцать один год ему открылось, какую из этого можно извлечь выгоду.

— Может быть, немного, — ответил он с намеком на жалкую улыбку.

— Ох, Вик, — выдохнула она и в душевном порыве бросилась к нему.

Немного позже, уже лежа в кровати, когда ее голова мирно покоилась в сладком сне на его груди, к нему пришел первый страх: как же сохранить мокрый вид — слезящиеся глаза, — который исчезал вместе с уходящим цветением лета. Хотя бы до тех пор, пока в нем горело желание. И тут Господь улыбнулся Вику — солнечная ухмылка огромного телепузика! — и накрыл Лондон ковром из цветов.

Он все равно никогда особо ее не любил. Нет, не Эмму, ее Вик любил всегда, — Диану. Его никогда не возбуждал такой тип внешности: шотландская Селина с крупными чертами лошадиного лица при росте в шесть футов. Он даже написал как-то одну похабную песенку про нее, когда еще был в «Патологии», под названием «Королева-продавщица», которую — теперь он был этому рад — они так и не записали. Если бы кто-нибудь откопал ее сейчас, его бы линчевали.

Элегантная — вот подходящее слово для описания такого типа, думал он, именно элегантная — не сексуальная, не милая, не красивая. Вика никогда не заводила элегантность: его не смогла бы взволновать женщина, хорошо выглядевшая только в одежде от Версаче.

Его отношение к происходящему расцветало в горячих пеленках, словно больного лихорадкой, тоталитаризма. Англия, такая толерантная, такая разная, всегда представлявшая собой радугу мнений Англия внезапно явила поразительное единомыслие, и надзор за этим единомыслием установился повсюду: телевидение и пресса окружили и взяли Англию в осаду пропаганды принцессы. Но самыми большими пропагандистами были рядовые горожане, лезшие без конца в кадр к репортерам, которые, как Павлов, подзуживали тех снова и снова произносить в приставленные им к носу микрофоны свои крайне не оригинальные мысли: «Ну, дело в том, мне кажется, что она была королевой людских сердец». «Мне кажется» произносилось так, словно это было независимое мнение. Люди провели целую неделю, ошибочно употребляя слово «я» вместо «мы», — что является главным заблуждением при тоталитарном режиме. Не только те, кто читает «Пипл», а весь народ: и те, кто лакомится суши, и те, кто перебивается консервами, и он с бумбоксом, и она с сумочкой «Прада» — все навзрыд пускали пузыри, когда Элтон Джон пел по телеку свою «Прощай, роза Англии».

Но остановимся на том, что характерно для тоталитаризма — он усиливает старые эмоции. Тоталитаризм в неделю смерти Дианы был тоталитаризмом в сфере эмоций. Англия была чрезвычайно тронута, и люди размазывали свои сердца, как паштет по булке. «Хорошо, — подумал Вик — если эта неделя окажется одной из тех, что способствуют завязыванию новой интрижки». Воскресенье: Ди погибает. Понедельник: Эмма на его софе в море горя и страсти, а по ящику вещают Ричард и Джуди. (С точки зрения Вика, Ричард и Джуди были просто восхитительны в ту неделю. Можно было с точностью до секунды угадать, в каком месте программы «Утро» Джуди Финнеган начнет плакать. После коллажа — вид студии, двойной гонг, наезд камеры, звук сильного удара: ее знакомое всей стране лицо школьной учительницы начинает дрожать. Ко вторнику он уже делал ставки на то, сколько раз это случится на протяжении одной программы.) Двумя минутами позже, когда первый эпизод о Диане закончился, Вик, забывшись, был готов повернуться к Эмме и произнести: «Боже, ну сколько еще эту жвачку можно выносить?» — но вовремя заметил, что губы Эммы снова подрагивают. И вместо этого он прикоснулся губами к ее щеке, ее лицо склонилось над ним, и все пошло по кругу…

В телевизоре: Диана выходит замуж, она счастлива и полна надежд.

На диване: Вик расстегивает брюки на Эмме, неистово.

В телевизоре: Диана с Чарльзом на прогулке: первые признаки трений.

На диване: Эмма изогнулась, чтобы расстегнуть молнию на брюках Вика.

В телевизоре: Диана показывает малыша Уильяма торжествующей толпе.

На диване: Фелляция.

В телевизоре: Диана одна в Тадж-Махале.

На диване: Продолжение фелляции.

В телевизоре: Редкий поцелуй Дианы и Чарльза, она повернула голову, выставив челюсть вперед, словно щит.

На диване: Продолжение фелляции (в сопровождении акробатического этюда). Кунилингус.

В телевизоре: Появление Дианы на приеме в томплатье в день первого официального свидания Чарльза и Камиллы.

На диване: Половой акт (миссионерская поза, скованно).

В телевизоре: Диана в Элтон-Тауэрс на водной горке с детьми, смеется (единственный снимок, на котором она выглядит абсолютно естественно).

На диване: Половой акт, более удачный при позиции «он сзади», кстати пришелся левый подлокотник софы.

В телевизоре: Диана посещает больных СПИДом.