Читаем Суд Божий онлайн бесплатно
Франц Фюман
Суд Божий
К маю 1943 года рота связи, составлявшая команду телефонно-телеграфного узла в В., уже третий год находилась в опорном пункте на южном берегу Коринфского залива, но до сих пор еще ни разу не имела боевого соприкосновения с партизанами. К югу от побережья Коринфского залива действовали партизаны. Они то и дело перерезали провода, которые вели к узлу, обстреливали направлявшиеся к нему катера, но солдатам узла связи не удалось взять в плен ни одного партизана. Наконец командир роты обер-лейтенант Гольц, решив, что у партизан, вероятно, неподалеку от узла связи, однако вне пределов прямой видимости, есть свой сигнальный пункт на морском берегу, выслал дозор в составе фельдфебеля Г., унтер-офицера В., обер-ефрейтора Б. и радиста А. Дозору было приказано пробыть несколько дней в засаде на берегу, вблизи предполагаемого сигнального пункта. Два дня и три ночи дозор скрывался в расщелине, образованной в прибрежном утесе корнями вековой маслины, но за это время не произошло ничего подозрительного. Наконец на рассвете третьего дня срок, установленный приказом, истек, и фельдфебель дал команду возвращаться, но, когда солдаты, окоченелые и продрогшие, стали выходить из своего логова, им послышался вдалеке хруст песка под ногами. Солдаты замерли, застыли, как неподвижные глыбы, стальные стволы словно вырастали из этих глыб. На мгновение хруст затих, солдаты затаили дыхание; хруст стал громче, с тихим шелестом начали осыпаться камни, и из зарослей смоквы вышел и стал спускаться к морю человек-черная тень в солнечном свете; солдатам была видна лишь его спина.
Тихо, напряженно и тихо - пальцы на спусковых крючках винтовок солдаты вглядывались в человека, который остановился на берегу, метрах в пятидесяти от их укрытия, и посмотрел в воду. Сердца солдат забились сильнее, глаза заблестели.
"Наконец-то нам хоть один попался, - подумал радист А., - а если попался один..."
- Господин обер-лейтенант будет доволен, - тихо сказал унтер-офицер В., - теперь партизанам от нас не уйти.
- Не зря мы тут мучились, - прошептал оберефрейтор Б.
- Тихо! - зашипел на них фельдфебель Г., подкручивая свой огромный бинокль.
Просунув головы между корнями, они следили за черной тенью человека, который неподвижно глядел в воду. Потом он очень медленно повернулся, так что стал виден в профиль, снял куртку и рубаху, нагнулся, связал свои вещи в узел, положил его на камень и начал расшнуровывать ботинки.
- Уплыть собирается, - сказал унтер-офицер В.
- Но тут нигде нет лодки, - сказал радист А.
- Погодите-ка, - начал фельдфебель Г., он осекся, потом снова посмотрел в свой бинокль. - Да это Агамемнон! - проговорил он.
- Так точно, господин фельдфебель, это и впрямь Агамемнон! отрапортовал А.
- Эта свинья попросту моется, - протянул унтерофицер В. и сплюнул.
- А мы, выходит, сидим в дерьме, - огорченно сказал обер-ефрейтор Б.
Это и на самом деле был Агамемнон. Высоко засучив брюки, он стоял по колено в воде и мылся.
Ему было запрещено мыться здесь, но он все-таки мылся, потому что наверху, на узле связи, он мыться не мог. Агамемнон был поваром узла связи, а воды там не хватало даже для немецких солдат; он и для кухни не всегда получал достаточно воды. Но вода была нужна не только для стряпни, обер-лейтенант Гольц требовал от Агамемнона строжайшей чистоплотности, вот ему и приходилось мыться на пляже, нарушая приказ, возбранявший вспомогательному персоналу греческого происхождения выходить за территорию узла и в особенности появляться на берегу моря. Агамемнон был вынужден чуть ли не каждый день нарушать запрет, поначалу он делал это со страхом, но до сих пор это сходило ему с рук.
"А чего мне бояться? - думал он. - Меня им подозревать не в чем".
Он покосился на гору, за которой находился узел связи, и с облегчением увидел, что и сегодня все как всегда - только ржаво-красная гора на голубом утреннем небе.
"А чего мне бояться? - снова подумал он. - Я повар. И могу сам о себе сказать - хороший повар. Господин обер-лейтенант очень меня ценит, и солдатам нравится, как я готовлю".
Так он успокаивал сам себя всякий раз, когда пересекал запретный рубеж. Успокаивая себя, он намылил голову, с удовольствием потер ложбинку на шее, бросил мыло на песок, широко расставил ноги, низко нагнулся и окунул голову в воду. Он не закрыл глаз, он любил смотреть под водой. Он увидел на волнистом, матово поблескивающем песчаном дне три круглых золотистых камешка. Они лежали так, что образовывали треугольник. Агамемнон разглядывал камешки и думал, что завтра получит жалованье, сможет купить вина, и улыбался под водой от удовольствия. Ему вдруг вспомнился генерал, которого он видел однажды в Коринфе, - это случилось через несколько дней после того, как немцы заняли город; генерал был весь в золоте, как бог, и его окружал рой людей, украшенных серебряным шитьем.
Агамемнон помнил этот день - он продавал на базаре горячие лепешки из кукурузы, и бог оказался милостив к нему, он улыбнулся, он кивнул Агамемнону, и тот, торопясь выполнить приказ генерала, подбежал к богу, но один из серебропогонников сильно толкнул его в грудь, потому что он посмел приблизиться к великому божеству.
"Странный все-таки народ эти немцы, - думал Агамемнон, поднимая голову из воды и переводя дыхание. - Стоит одному что-то приказать, другой тут же приказывает прямо противоположное. На них не угодишь!" Он намылил грудь и с гордостью подумал:
"Но я умею с ними ладить", и внезапно почувствовал странный холодок в спине, он пробежал по его нервам и заставил его вздрогнуть. Агамемнон стремительно обернулся, но увидел только пустынный пляж.
Он еще раз оглядел берег и снова убедился, что на берегу никого нет, тогда он поднял глаза и увидел, что над горами поднимается что-то похожее на облачко дыма. Дымок трижды возник и трижды растаял в воздухе.
"Они снова сигналят, - подумал он. - Но они каждый день подают эти знаки. Чего я сегодня так испугался?"
Неприятный холодок пронзил его. Агамемнон выбежал из воды, потряс головой, запрыгал на одной ноге, замахал руками, чтобы согреться.
- По-моему, этот тип подает кому-то сигналы, - сказал унтер-офицер В.
- Так точно, господин унтер-офицер, - подтвердил обер-ефрейтор Б.
"Он просто хочет согреться", - подумал радист А.
- Во всяком случае, этому парню нечего тут околачиваться, - сказал фельдфебель Г. - Всем грекам запрещено появляться на берегу, в том числе и вспомогательному персоналу станции.
- Господин фельдфебель, надо попросту пристрелить эту свинью! предложил обер-ефрейтор Б.
"Попросту пристрелить нашего повара? - подумал радист. - Нет, так не годится!"
- Во всяком случае, я обязан доложить об этом господину обер-лейтенанту Гольцу, - сказал фельдфебель.
- Господин фельдфебель, нормальный человек не станет так прыгать, он чего-то этим добивается! - настаивал унтер-офицер.
Фельдфебель долго ничего не говорил. Вдруг его глаза заблестели.
- Господа, у меня есть идея! - сказал он.
Остальные посмотрели на него с надеждой. Фельдфебель изложил свой план. Не исключено, что повар и в самом деле связан с партизанами; вместе с тем трудно представить себе, что он действительно такой бандит. С одной стороны, они имеют безусловное право попросту пристрелить повара здесь, в запретной зоне; с другой стороны, не следует упускать из виду, что он, может быть, и невиновен. А посему он предлагает устроить над ним суд божий по древнему обычаю. Они должны выйти из укрытия и быстро пойти к повару. Если тот, как полагается, останется на месте, его можно помиловать, даже не докладывая начальству; если же кинется бежать - пристрелить, как беглеца, подозреваемого в связи с партизанами.
Этот план, закончил фельдфебель, сочетает в себе все: долг, право и великодушие.
Радист и обер-ефрейтор закивали, выражая свое согласие, но унтер-офицер стал возражать. Ни обоих нижних чинов, ни фельдфебеля не удивило, что какойто унтер-офицер осмеливается спорить с фельдфебелем, потому что этот унтер-офицер был писарем ротной канцелярии. Унтер-офицеров из канцелярии в такие дозоры обычно не посылали, но обер-лейтенант Гольц полагал, что и писарю иногда полезно побывать в боевой обстановке, - вот и пришлось унтерофицеру В. отправиться с остальными. Впрочем, он быстро примирился с этим заданием; ему давно хотелось принять участие в каком-нибудь интересном деле. Вот потому-то он и сказал фельдфебелю, что, проторчав тут трое суток - ив жару и в холод, - они имеют право на вознаграждение, а для этого нужно дело, при котором прольется хоть немного крови. Унтер-офицер сказал, что они уже третий год подыхают от скуки на этом проклятом узле связи, где никогда ничего не происходит, где баб и то нету. Должно же в конце концов что-нибудь случиться, чтобы они окончательно не закисли. План госпо"
дина фельдфебеля, заявил унтер-офицер, хоть и превосходен в частностях, однако составлен так, что при всех обстоятельствах исключает огонь. Какой же это божий суд? Разумеется, повар не шелохнется, пока ему этого не разрешат. Условие суда следует решительно изменить: пусть господин фельдфебель прикажет повару отправляться на узел связи, но скажет это так тихо, чтобы тот не мог услышать. Если повар останется на месте, нужно открыть по нему огонь за неповиновение приказу, если он побежит, значит на самом деле произошло чудо и его можно отпустить с миром.
- Это еще что за выдумки?! - сказал фельдфебель. - А если он побежит к партизанам?
- Пристрелить безо всяких! - ответил унтерофицер.
- А если он попробует просто убежать от нас?
- Пристрелить!
- Получается, что мы пристрелим его в любом случае! - заметил фельдфебель. - Нет, это не годится, это не корректно!
- Надо, чтобы все по справедливости, - сказал обер-ефрейтор, - это ясно.
- Не исключено, что он побежит в нашу сторону, - проговорил унтер-офицер.
- А это будет означать нападение, это ясно, - подхватил обер-ефрейтор, - тогда стрелять без рассуждений.
Радист, ободренный дружеской дискуссией начальства, тоже решился вставить слово:
- Но если мы его ухлопаем, кто будет нам готовить?
- Такую жратву всякий состряпает, - перебил его унтер-офицер, - нам давно нужен хороший повар.
- Что верно, то верно, - подтвердил фельдфебель. Но тут же спохватился, не уронил ли он этим свой авторитет; пристегнул футляр бинокля к портупее и сказал шепотом: - Слишком много себе позволяете! Отставить разговорчики! - Он бросил строгий взгляд на унтер-офицера, а потом сказал, что ситуация предельно ясна. Сейчас они выйдут из укрытия и пойдут вперед. Если этот парень не тронется с места или, черт его побери, пойдет по направлению к узлу связи, его придется пощадить, но если он вздумает бежать или кинется в направлении дозора-дело ясное: попытка к бегству или нападение, огонь будет открыт немедленно.
Унтер-офицер что-то проворчал, но фельдфебель резким взмахом руки оборвал обсуждение и выпрямился.
- Он снова повернулся сюда! Встать! Стрелковой цепью, вперед марш!
Агамемнон снова ощутил нервный толчок. Ему показалось, что чьи-то взгляды сверлят ему затылок, он оступился, ноги его завязли в песке, и он упал.
Падая, он увидел, как из укрытия выходят четверо, и быстро вскочил на ноги.
"Так и есть, - подумал он. - Теперь попался".
Он часто думал, что произойдет с ним, если он когда-нибудь попадется, и он решил, что в таком случае он будет спокойно стоять на месте и ждать, как поступят немцы. Он полагал, что немцы могут поступить с ним по-разному. Они могут прогнать его, они могут обругать и потом прогнать, избить и потом прогнать, но они могут просто хлопнуть его по плечу и сказать: "Пойдем, Агамемнон, старая ты свинья, в кабак, пропустим по рюмочке".
А больше он ничего не мог придумать, сколько бы он ни прикидывал, что с ним произойдет, если он попадется. И вот он попался. Он стоял не шевелясь. "Выругают, - подумал он, но тут же быстро поправился: - Изобьют". Но когда он увидел, как грозно, уперев винтовки прикладами в бедра и сжимая в руках рукоятки автоматов, движутся на него солдаты - пальцы на спусковых крючках, ни шуток, ни ругани, - ему стало страшно; его прежние мысли и предположения разлетелись, так облетают листья с дерева, когда на него обрушивается осенняя буря.
Он глядел, как медленно надвигаются на него солдаты, и с ужасом думал: "Надо что-то сделать, надо объяснить им, что на узле связи не хватает воды".
Но он был словно парализован, язык ему не повиновался, он как бы окаменел; не доходя до него десяти шагов, солдаты остановились - тоже точно окаменели.
"Так я и знал, - подумал унтер-офицер. - Именно так я себе все это и представлял. Стоим друг против друга, как идиоты, зря старались". Он с усмешкой посмотрел на фельдфебеля, потом на обер-ефрейтора, и обер-ефрейтор вытянулся, перехватив взгляд унтер-офицера.
"Вот когда есть шанс угодить унтер-офицеру, - подумал обер-ефрейтор. Но как сделать, чтобы этот сукин сын попробовал убежать?" Он думал об этом лихорадочно, но ничего не мог придумать.
Он решил было слегка поднять винтовку и прицелиться в Агамемнона, но сообразил, что так можно рассердить фельдфебеля, а это совсем ни к чему. Оберефрейтор подумал о фельдфебеле с яростью: "Этот тип с его идиотским гуманизмом все нам напортил!"
И еще он подумал, что фельдфебель наверняка из этих интеллигентиков-придурков, недаром у него в комнате полно всяких книг. "О германской мистике", - прочитал он на одной из них. "И теперь этот болван считает, что он все хорошо придумал", - злился обер-ефрейтор.
На самом деле фельдфебель так не считал. Когда он предложил устроить суд божий, он поддался странному искушению. До войны фельдфебель был школьным учителем; он преподавал историю и особенно увлекался ранним средневековьем; ему казалось, что общественное устройство и обычаи этого периода могут служить прекрасным образцом для обновленной Германии. Он часто размышлял над тем, как пробудить к новой жизни старые обычаи. Когда он увидел грека, когда встал вопрос, виновен тот или не виновен, фельдфебелю мгновенно представилась возможность провести изумительный опыт - современный суд божий, эксперимент, который, как ему подумалось, мог бы стать толчком к преобразованию всей германской юстиции. Именно поэтому он хотел провести опыт в самых простых условиях, в классической чистоте - так сказать, в его праформе. Он хотел, чтобы опыт был безукоризненно чистым, совершенно свободным от личных эмоций и побочных соображений, тем более от личной заинтересованности.
"Опыт, который мог бы стать великим событием в истории нашего германского правосудия, - мысленно негодовал фельдфебель, - если бы унтерофицер всего не испортил, если бы он в угоду своей жажде приключений не нарушил чистоты древнего ритуала! Как это нелепо, глупо, плоско!"
