Читаем Стрельцы у трона онлайн бесплатно

Л. Жданов

Русь на переломе

Историческая повесть конца царствования Алексея Михайловича

ОТ АВТОРА

   В течение двух лет издательством А. Ф. Девриена выпущены две мои исторические повести для юношества, два больших ценных тома: "Царь Иоанн Грозный" и "Царь-опричник". Поощренный вниманием критики и широкой публики, я решаюсь продолжать свою работу в том обширном размере, как была она задумана мною уже давно.

   Пока, минуя царенье слабовольного Федора Иоанновича, нашедшего для себя чудесного изобразителя в Алексее Толстом, минуя пору Лихолетья и царствованье избранника земского, царя Михаила Романова, я рисую в настоящей повести конец царствования Алексея Михалыча, краткое царенье Федора Алексеевича и первую юность Петра, впоследствии принявшего императорский титул и прозванного Великим не только льстивой придворной "историей", но и голосами всего мыслящего мира.

   Как ни странно, но п_е_р_в_ы_й русский император, прорубивший "окно в Европу" из московской Руси, считал для себя самым лестным, когда ему намекнули во время одного из победных празднеств, что он "продолжает дело прадеда своего, Ивана IV, этого бездушного палача на троне, но умного и дальновидного государственного строителя.

   Вот первый яркий, интересный штрих, дающий каждому понять, что и сам Петр, несмотря на всю свою гениальность, не явился чем-то неожиданным на фоне исторической русской жизни, а имел своих предшественников, только, конечно, не таких одаренных, не таких -- скажем даже -- удачливых. Являлись они не так уж в пору, как вовремя пришел на Русь и занял древний трон Мономахов император Петр, первый и Великий по праву.

   Люди, изучавшие историю не по официальным конспектам и учебникам нашего просветительного ведомства, -- бесповоротно осужденным всей русской жизнью, -- знали и знают, конечно, что дало рост и силу начинаниям Петра, не щадившего, правда, своих политических противников ради задуманных целей. Он встретил сочувствие и сильную поддержку в лучшей части русского просвещенного общества, какое существовало в его время, хотя бы и в виде зародыша.

   И не одни только казни да кровь служили скрепляющим цементом для смелых начинаний крутого реформатора. Наряду с ошибками и подвигами бесчеловечными, вроде казни собственного сына, этот государь совершил работу нового Геркулеса, очищая русло народной и государственной русской жизни от заносов неподвижной татарщины, от начал патриархально-приказного строя.

   Его "самодержавное" императорство служило неизбежной п_е_р_е_х_о_д_н_о_й с_т_у_п_е_н_ь_ю к новым коллегиальным и закономерным рамкам человеческого общежития.

   Наметить и показать все это в ясном, ни на шаг не отступающем от исторической правды и точности рассказе было моей целью при создании настоящей повести.

   Источниками для нее, кроме сказаний о стрелецких бунтах очевидцев, служили и другие, наиболее основательные, труды по истории того времени, и первоисточники, в виде летописей и хронографов. Все они будут упомянуты в тексте.

   В настоящей части моего труда я особенно останавливаю внимание читателя на переходном состоянии царства в последние годы Алексея, на первых интригах бояр, повлекших за собою участие стрелецких полков при решении вопросов государственной важности. Рассказ обрывается на смерти царя Алексея, с которым сошла навсегда в могилу и "старая, допетровская Русь", так как царенье Федора Алексеевича и соцаренье Ивана с Петром, которое служит содержанием второй половины труда, уже есть нечто иное. Во всем чуется мощный трепет новой Руси, ярким выразителем и воссоздателем которой является Петр, когда, заточив Софью, стал на деле единым, самодержавным правителем царства, которое он принял в виде деревянных затейливых хором Московии и оставил каменным, величавым, хотя и однообразным на вид, храмом, мировой империей.

   Краткое царенье Федора, первые годы власти Петра, которую Софья хотела вырвать, затеяв ряд стрелецких бунтов, -- все это составит содержание второй половины настоящего труда, которая будет издана вслед за настоящей книгой. И, как автор, я буду рад, если помогу разобраться в путанице исторических событий каждому пытливому уму, желающему глубже проникнуть во тьму времен, в то б_ы_л_о_е, из которого возникло наше н_а_с_т_о_я_щ_е_е.

Л. Ж.

НОВАЯ ЦАРИЦА

(2 марта 1669 -- 22 января 1671)

   Медленно, мерно, печально разносится великопостный звон больших московских колоколов со всех колоколен и звонниц на посадах, в Китай-городе и в Кремле.

   Чистый Понедельник в лето от Сотворения мира 7177, то есть в 1669 году от Рождества Христова, пришелся на 2 марта.

   Пушистая, белая пелена снегов еще одевает весь край земли, где раскинулось обширное Московское царство.

   Чернеют-тянутся еще зимние обозы по выбоинам извилистых, бесконечных дорог, пролегающих вдоль полей и под навесами вековых сосен, дубов и елей, в густых дубравах и лесах московских. Толстым слоем лежит снег на крышах домов, на куполах многочисленных церквей и монастырей, на островерхих кровлях кремлевских палат.

   Но уже не сверкает этот снег своей прежней ослепительной белизной. Верхний пласт его принял синевато-матовый, вешний оттенок.

   Трещат еще бревна по ночам от морозов, но по утрам спозаранку снопы ярких лучей так и загораются на золоченых главах кремлевских соборов, рассыпаются яркими проймами на посинелом, словно вспухнувшем, слегка вздутом, льдистом покрове Москвы-реки.

   Весною, теплом повеяло откуда-то, не то с высот бледно-голубого, зеленоватого по краям неба, не то -- и невесть откуда...

   И несмотря на печальный, мерный звон колоколов, говорящий людям о бренности земной жизни, -- эта самая жизнь особенно сильно кипит по всем углам, площадям и переулкам людной торговой Москвы, русского первопрестольного города, "Третьего, Рима", как любил величать ее царь Иван IV, мучитель людей по привычке и "ритор", сочинитель по призванию на троне Московских царей.

   Нет давно Ивана. Угаснул и весь род его, державный род Рюрика. Нет Шуйского-царя, нет Годунова. Минуло Лихолетье. Даже прах загадочного Димитрия -- названого царя Московского -- развеян по ветру вдоль полей и лугов... Отцарствовал избранный боярами, вечно податливый и ласковый государь Михаил Федорович, первый из рода Романовых.

   Вот уж почти четверть века на троне Мономаха сидит сын первоизбранного царя Алексий Михайлович, Тишайший, как прозвали его еще заживо в народе.

   Правда, любит этот царь, чтобы все было скромно, тихо да смирно, и в дому у него, и в царстве.

   -- Тише -- оно лучче, -- часто повторяет государь, -- и от злова глазу, от порчи уберечися легше... И от злова умыслу подалей, -- коли нихто у тея не ведает, што удумано да што хто творити собирается...

   "Порча", "лихой глаз" -- смешные слова для нас. Но для людей того времени -- это были грозные призраки, часто незримо и властно пролетающие под высокими крышами царских и боярских палат.

   И в простых избах тоже нередко появлялись эти гости: порча и злой глаз. Но беднякам-крестьянам некогда бывало разбираться: отчего пристигла беда? Гибли они -- без раздумья.

   У царя же Тишайшего, у Алексия, не раз бывали столкновения с этими чудовищами. Его первая невеста, красавица, дочь простого дворянина Рафа Всеволожского, разве не была отнята у царя почти из-под венца?..

   "Испортили" красавицу, чтобы не пробралась чужая девушка, незнатного роду в царский златоверхий терем... Чтобы не привела туда своей родни, не прибавилось бы лишних ртов и рук к тем, которых издавна царь наделяет доходами, собранными его казной со всей земли.

   Любил царь первенца своего, царевича Дмитрия. Да, видно, несчастливое то имя в роду царей Московских... Двоих Дмитриев потерял Иван IV. И раньше того, царевичи, носящие роковое имя, гибли молодыми, если не попадали в заточение, как внук царя Василия...

   Также умер ребенком и Димитрий Алексиевич.

   Умер на тринадцатом году второй царевич, объявленный было наследником, разумный, красивый юноша Алексий Алексиевич.

   Федор, третий, и четвертый -- Иван -- совсем хворые ребята. Особенно младший, Ваня. Видит плохо. Странный такой, словно бы и разума нет у него. Мычит только да к мамке, к груди тянется. А ведь уж четвертый год мальчику...

   Правда, целых шесть дочерей у царя. И все -- побойчей, поздоровей они, чем братья. Да девчонку на трон не посадишь после себя. Не ведется того на Руси.

   И часто задумывается об этом "тишайший" царь. Еще тише и беззвучней становится тогда во дворце, напоминающем скорее монастырь, чем роскошное царское жилище...

   Только плещет и шумит широкая, кипучая жизнь торговой, многолюдной Москвы у стен царского Кремля, где в тени садов укрыты палаты царя, терема царицы.

   Сейчас надежда снова всколыхнула было сердце царя.

   26 февраля царица Марья Ильинишна собралась подарить мужу еще ребенка. Но когда Алексей в соседнем покое нетерпеливо ходил и ждал вестей, робко вошла бабка-повитуха и, земно кланяясь, объявила:

   -- Даровал тебе, царь-государь, Господь дщерь, нареченную Евдокией.

   Сказала, подметила: какое глубокое разочарование испытал при этой вести царь, и, снова торопливо отдав поклон, поспешила вернуться в опочивальню к царице, не дожидаясь даже обычного дара -- пары рублевиков, какие полагались за "добрую весть" от каждого отца.

   Опечаленный, молчаливый по обыкновению, ушел к себе государь.

   А тут пришли с новыми, еще худшими вестями.

   Ребенок родился больной, слабый. Царице тоже очень плохо. Вряд ли обе и проживут долго...

   Предсказания повитух, подтвержденные и врачами, которых немедленно призвали к царице, быстро сбылись.

   Малютка и двух дней не прожила.

   Царя, которого раньше не допускали в опочивальню к больной, чтобы не тревожить и ее, и его напрасно, утром, на заре, 2 марта, позвали к царице Марье Ильинишне.

   -- Што? Али кончается? -- спросил Алексей, поспешно одеваясь с помощью спальника своего, родича царицы, Ильи Данилыча Милославского, который поднял с постели царя.

   -- Должно, час приспел! -- негромко отозвался Милославский.

   И оба быстро, молча двинулись по знакомым, слабо освещенным сейчас переходам на половину царицы, в женские терема. Детей царских не стали до поры пугать тяжелыми вестями.

   Только старшую, Евдокию, которой уже девятнадцатый год, с утра позвали к матери.

   Вторая, Марфа, гостила в Горицком монастыре, куда не раз сама просилась у отца, желая постричься. Хилая, болезненная, робкая Марфа в семнадцать лет казалась много моложе. И ее тянуло прочь от мира. Стать "Христовой невестой" -- вот о чем только и мечтала царевна.