Читаем Страшный Тегеран онлайн бесплатно

Под вечер в понедельник семнадцатого числа месяца Шаабан элль Моаззем 1330[1] года, в Тегеране, столице Персии — страны древней культуры и великих поэтов — было пустынно и скучно. Дул порывистый ветер, и из-за пыли на улицах почти не было движения. Только редкие пешеходы, которых нужда выгнала из дому в эту пыльную бурю, двигались в разных направлениях.

В Тегеране, хотя это довольно большой город, извозчики и конка есть только в северной части; вся южная часть, населенная беднотой, состоит из узких и кривых непроезжих переулков.

Есть в этой части квартал Чалэ-Мейдан, который очень напоминает парижский квартал Кур де Миракль. Здесь, как и там, издавна селились люди не только чуждые всякой культурности, но потерявшие и образ человеческий. Люди, готовые из-за грошей, из-за всякого пустяка, вроде спора, чье знамя в религиозной процессии должно быть впереди, прикончить друг друга, люди, расправляющиеся с ближними убийством и грабежом. И по сей час еще там много таких людей, в особенности близ перекрестка Баба Ноуруз Али.

Жители этих мест далеки от политики. Какие бы события не происходили на севере Тегерана, — пусть даже такие, которыми интересуется весь мир, например, смены кабинетов, — для них эти события незаметны.

Когда какому-нибудь вору или уголовному удается бежать из тюрьмы, полиция ищет его и зачастую находит в этом квартале. В разных частях его разбросаны разные кавеханэ, каждая из которых является приютом подобных людей.

В день, когда начинается наш рассказ, в одной из таких кавеханэ беседовали несколько человек. Внутренность кавеханэ была наполнена дымом табака, опиума и самоварным чадом, так что там было почти темно. Сквозь единственное стекло в двери — остальные три были заменены газетной бумагой — видны были проносящиеся над улицей пыльные вихри, затемнявшие свет. Воздух был до того спертый, что у непривычного человека начиналась тошнота.

Собравшееся в кавеханэ общество состояло из самых разнообразных лиц; внимательный наблюдатель нашел бы здесь представителей самых низких слоев и профессий. Большинство из них, разбившись на группы, пили чай, тянули терьяк и разговаривали. Только один, забившись в угол, задумчиво курил папиросу и не говорил ни с кем. Это был молодой человек лет двадцати пяти, со смуглым лицом, карими глазами, блестевшими живым огнем. Тонкие губы, когда он смеялся, открывали два ряда сверкающих белизной зубов, и эта улыбка как-то не вязалась с его несчастным видом. Одежда на нем была потертая и грязная, и весь его вид говорил о том, что этот человек находится в крайней нужде.

Погруженный в свои мысли, он, казалось, не замечал ничего, лишь изредка поднимал голову, чтоб посмотреть вокруг, и снова погружался в море печали.

Он только что хотел закурить последнюю свою папиросу, когда к нему подошел другой человек. Это был хозяин кофейни, старик нелепого и мрачного вида, в большой войлочной шапке. Весь он, с длинным носом и огромными, ненормальной величины глазами, производил странное и дикое впечатление. Подойдя к молодому человеку, он положил руку ему на плечо:

— Что это ты, Джавад, нынче так пригорюнился?

С трудом отрываясь от своих мыслей, Джавад ответил:

— Ничего, дяденька. Так просто, дрянь какая-то в голову лезет. Да вот, как вас увидел, все из головы вон.

— Ну, нет, — сказал старик, — это ты напрасно. Ты уж сколько дней пригорюнившись ходишь. Чего ж мне правду-то не скажешь? Нехорошо, что со мной не хочешь поделиться.

— Да право же, ничего, так, нездоровится что-то, — ответил Джавад.

— Сочиняешь ты все, очки мне втереть хочешь. А на работу почему столько дней не идешь?

Джавад грустно сказал:

— С хозяином я поругался на днях. Больше у него не работаю.

Старик засмеялся.

— Только в этом все дело? Ну, брат, если так, то я тебя помирю. Хочешь? Зазову его сюда, угощу его бесплатно парой стаканов чаю и помирю.

Джавад быстро сказал:

— Нет, нет, пожалуйста, не делайте ничего подобного.

Старик, как будто не замечая последних слов, спросил:

— Значит, от этого ты и грустен?

— Да как же, дяденька, — сказал Джавад, — вы ведь знаете, что на четыре-пять кран, что я получаю, мне каждый вечер нужно купить хлеба, чтобы накормить мать, сестру и двоих ее детей. А теперь из-за этой ссоры я третий вечер прихожу домой с пустыми руками. Тяжело мне. И сколько ни ходил туда-сюда, — в поисках работы, — ничего нет. Не знаю, что дальше будет!

Хотя мрачная внешность Баба-Гасана никак не обличала в нем добросердечного человека, он был крайне растроган рассказом Джавада. Он схватил Джавада за руку и сказал:

— А ты, сынок, крепись, не горюй.

И, вытащив из кармана две серебряные монеты, вложил Джаваду в руку.

— На-ка, вот, возьми, пока что. Все-таки купишь хлеба. А там, бог даст, и работа подходящая подвернется...

Джавад взглянул на него и слезы застлали его большие глаза.

— Ах, Баба-джан! Не знаю, что и сказать о твоем великодушии. Мне, право, стыдно...

— Нечего, сынок, теперь разговаривать, — говорил старик, стараясь скрыть под улыбкой волнение. — Вот когда работу тебе найду, тогда... И старик направился в угол, где на каменном помосте стояли самовар, стаканы, чай и сахар, и стал давать приказчику какие-то приказания.

Джавад остался один. И хотя теперь у него было немного денег, он по-прежнему был погружен в свои думы. Чтобы уважаемые читатели были знакомы со всеми обстоятельствами описываемого происшествия, я вынужден рассказать здесь вкратце историю Джавада.

Лет пять назад, в одном из кварталов Тегерана, называемом Сенгеледж, жила семья, состоявшая из трех мужчин, двух женщин и двух детей. Из мужчин один был крепкий, прекрасно сложенный сорокапятилетний человек, другой — лет под тридцать, а третий — двадцатилетний юноша. Из женщин одной было сорок лет, другой двадцать три, а из детей один был грудной, другому шел четвертый год.

Жила эта семья не нуждаясь, пожалуй, даже хорошо жила.

Глава семьи — звали его Остад-Али — был одним из известнейших ремесленников Тегерана, — башмачник. Юноша был Джавад, а тридцатилетний мужчина — Реза — муж сестры Джавада и зять Остада-Али. Дети были сестрины.

Существуя на дневной заработок Резы и на выручку мастерской Остада-Али, семья пользовалась достатком и была счастлива. Джавад приучался к отцовскому ремеслу; он еще не был башмачником.

В то время в Тегеране свирепствовал тиф, набрасываясь то на одного, то на другого несчастного и унося его в пучину гибели. Тиф поразил и Остада-Али. Попытка лечения не дала результата и, пролежав пять дней, Остад-Али распростился с жизнью, оставив семью в величайшем горе. А через три дня после смерти мастера заболел и Реза. Тревога и ужас охватили женщин и Джавада. Однако через неделю умер и Реза.

Трудно описать, в каком положении очутилась семья. Заработка Джавада не хватало на пропитание. Начали продавать вещи. Понемногу подошли бедность и нищета. Через два года они так задолжали, что пришлось расстаться с домиком в Сенгеледже; дом продали и перебрались на жительство в этот грязный квартал, где поселились в жалком домишке, в двух комнатах. В поисках лучшего заработка Джавад бросил свое ремесло, поступил в строители и, зарабатывая по пять кран в день, кое-как мог прокормить семью. Так прошло три года до того дня, когда Джавад из-за какого-то пустяка поссорился с мастером, и тот осыпал его бранью и оскорблениями. Бедняга Джавад не стерпел обиды и ушел, дав себе слово никогда больше не браться за подобную работу.

Читателю известна теперь причина задумчивости Джавада.

Но задумчивость не покидала его, хотя у него и были теперь деньги, чтобы купить хлеба. Им овладело какое-то оцепенение. Вдруг кто-то положил ему руку на плечо. Подняв голову, он увидел мальчугана лет четырнадцати, в котором узнал ученика из мелочной лавки с соседнего базарчика.

— Тебя там, на базаре, какой-то человек спрашивает.

Джавад поднялся и вместе с мальчиком вышел из кофейни.

Он увидел перед собой незнакомого молодого человека.

Это был молодой человек с бледным лицом, с вьющимися кудрями, черноглазый, с тонким и прямым носом.

На нем было потертое черное сэрдари и черная войлочная шапочка, известная под названием «военной». Присмотревшись к этому молодому человеку, каждый сказал бы, что он не из жителей этого квартала. Его белые руки и манера держаться говорили о том, что он был из благородных и что сюда он пришел с какой-нибудь особенной целью. Едва глаза Джавада встретились с глазами молодого человека, Джавад спросил:

— Вам угодно что-нибудь приказать, ага[2]?

Молодой человек тихо ответил «да». И в то же время сделал Джаваду знак молчать.

— Вы, значит, не хотите здесь разговаривать? — спросил Джавад. — Тогда можно пойти ко мне домой, — это отсюда в двухстах шагах.

Неизвестный ответил:

— Здесь, конечно, говорить нельзя. Но к вам домой мы не пойдем.

И жестом пригласил Джавада следовать за ним.

Миновав два узких и коротких переулка, они вышли на широкую площадку, когда-то, должно быть, служившую ареной для представлений т'азиэ. Ветер притих. Накрапывал мелкий дождь. Прохожих было мало. Отойдя к краю площадки, они уселись на каменной скамье возле каких-то ворот.

Неизвестный молчал. Потом он поднял голову, взял Джавада за руку и, посмотрев ему прямо в глаза, точно уверившись в чем-то, произнес:

— Вы ведь Джавад? Я не ошибся?

— Нет, ага, именно так, как вы изволили сказать: я Джавад.

— Я думаю, что на вас можно положиться, — сказал молодой человек.

Джавад, не привыкший к подобным беседам, рассеянно сказал:

— Это уже я не знаю. Если доверяете, скажите, в чем дело, а нет, так воля ваша.

— Нет, нет, — прервал неизвестный. — Я с первого же слова тебе доверяю. Так что, если хочешь, поговорим серьезно.

— Пожалуйста, как вам угодно, — сказал Джавад.

Неизвестный внимательно осмотрелся вокруг, точно хотел удостовериться, что они одни, потом подпер голову руками и глубоко задумался. Так прошло несколько минут. Джавад тоже думал о своем и не говорил ни слова.

Когда неизвестный поднял голову, лоб его был покрыт каплями пота. Он сказал:

— Хочешь заработать денег и найти выход из твоих тяжелых обстоятельств?

Джавад вздохнул.

— Ах, ага, я только об этом и мечтаю.

Молодой человек заговорил:

— Видишь ли... я все знаю о тебе. Знаю твою прежнюю жизнь, знаю, что ты сирота, что ты беден, знаю, как тебе трудно. Когда вчера я проходил мимо кофейной и увидел тебя, я сразу понял, как ты несчастен. И в то же время понял, что ты можешь быть полезным для дела, которое мне предстоит. Поэтому я принялся за розыски и вот узнал всю твою историю.

Джавад быстро прервал неизвестного.

— Если так, то вы, значит, знаете, до какой степени я нуждаюсь. И знаете, что мне могут помочь только деньги.

Молодой человек ответил:

— Да, конечно. Значит, ты готов оказать мне содействие в предстоящем деле и, таким образом, заработать денег?

— Да, ага. Я готов на всякую работу.

Неизвестный сунул руку в карман, вытащил четыре бумажки по три тумана, положил в руку Джавада и сказал:

— Возьми пока эту сумму. Когда приступим к делу, получишь еще. Но ты должен знать, что услуга, которую я от тебя требую, несколько необычна... Необходимо, прежде всего, чтобы ты повиновался мне во всем и был готов ко всему.

Джавад, не раздумывая, ответил, что он готов.

Тогда, вновь осмотревшись кругом и убедившись, что они одни, неизвестный сказал:

— Я, вероятно, вынужден буду прибегнуть к задержанию или похищению некоторых лиц... Для этой цели мне и нужен решительный и смелый молодой человек, который мог бы мне помочь. И надеюсь, что при твоем участии я, иншаала, это дело сделаю. К сожалению, у меня сейчас нет времени, чтобы объяснить тебе все подробности. А сейчас мне нужно точно знать, решаешься ли ты?

Измученный несчастьями, Джавад грустно сказал:

— Ах, ага, судьба и бедность меня до того прижали, что если бы мне теперь предложили участвовать даже в преступлении, я и то согласился бы. А по вашему лицу вижу, что помочь вам — не только не преступно, а, может быть, даже и благородно.

— Верно, Джавад, ты правильно понял. Для дурной цели я не пошел бы на такое дело. И не ради удальства иду на такие поступки. Сердце мое заставляет меня...

Джавад воскликнул:

— Не объясняйте, ага. Я уже разобрался; знаю — вы влюблены и несчастны.

Молодой человек, помолчав немного, сказал:

— Да, Джавад, ты не ошибся... Ну, и теперь, когда ты это знаешь, ты все-таки готов? Окажешь мне содействие и помощь?

— Ага, — ответил Джавад, — я не только готов, но для успеха вашего дела, я не остановлюсь ни перед какими жертвами. Неизвестный тогда сказал:

— В таком случае иди к матери и скажи ей, что ты нашел себе место слуги, что хозяин твой хочет выехать из Тегерана в путешествие и берет тебя с собой. Дай ей денег.

— В самом деле, ага, придется ехать? — спросил Джавад.

— Возможно. Может быть, даже завтра придется ехать. Но путешествие долго не продлится. А об отъезде придется ей сказать потому, что ты будешь и день и ночь при мне. Скажи, что уезжаешь.

— Хорошо, ага, но ведь им нужно будет каждый месяц высылать деньги, — заметил Джавад.

— Это уж моя забота. Пока иди. А завтра в шесть часов утра приходи ко мне.

И молодой человек прошептал Джаваду на ухо адрес.

— Понял?

Джавад кивнул головой.

Темнело. Джавад поднялся и, попрощавшись с неизвестным, ушел; поднялся и тот, и двинулся в противоположном направлении к выходу из этого грязного квартала. Пройдя десятка три разных переулков, он выбрался наконец к началу базара, против кофейни Канбер. Здесь он позвал извозчика и, усевшись на дрожки, блестящим видом своим совершенно не гармонировавшим с его бедной одеждой, двинулся к северной части города. Проехав Хиабан Насерие, Лалезар и Хиабан Саади, дрожки остановились возле городских ворот Дервазэ Доулет. Здесь незнакомец сошел. Вступив в улицу напротив и подойдя к огромным, окрашенным в синее воротам какого-то дома, постучал. Дверь открылась и быстро закрылась за незнакомцем.

За десять лет до этих происшествий, в полуденные часы весеннего дня, когда воздух чист и прозрачен, в одном из северо-западных кварталов Тегерана, в прекрасном саду, осененном стройными кипарисами и украшенном клумбами разнообразных цветов, нежных, как лица пери, на площадке перед дворцом играли двое детей — мальчик и девочка.

У девочки были золотистые косы, голубые глаза и белое лицо с тонкими губами и красиво очерченным носом. Она с увлечением отдавалась игре.

Мальчик, со своими каштановыми кудрями, тонкими чертами лица и светлыми бровями, был несколько похож на нее. Его лицо, озаренное таким же восторгом, светилось понятливостью и умом.

На террасе дворца беседовали две дамы.

Одна из них, та, что постарше, — среднего роста. У нее бледное скучающее лицо. По лицу видно, что она не одарена особой понятливостью; чтобы провести ее, не нужно даже тратить много слов.

Другая — стройная, высокая, смуглая, с большими карими глазами, женщина умная и знающая жизнь.

Она говорила:

— Посмотрите, ханум Ф.., как дети любят друг друга.

Первая ответила: