Читаем Страницы поэзии (Героика) онлайн бесплатно

Лев Вершинин

Героика. Страницы поэзии

Содержание:

Курганы "На князе кольчуга до пят" Баллада о непостижимом "Почти что нет ночей у лета..." Сибирская легенда "На деревне парень угнал коня" Болотные мужики Декабрьский сон Баллада о Георгиевском кресте "На истрепанной книги пожелтевших страницах" Августовский полонез "Историк был талантлив в меру..." "Роты двигались на Трою..." Как рождаются боги? Дары судьбы

Курганы

Маргарите

Двунадесять веков, а то и боле тому назад, у этого села, когда почти таким же было поле, но все же было диким, и дотла жарою были выпалены травы в еще тогда непаханных степях, и конные степняцкие заставы прорыскивали тропы в ковылях, была война. Верней сказать, войнишка, из тех, что не описаны нигде: ватага конных, пять десятков с лишком, в полночной непролазной темноте ворвалась в град, без шума выбив стражу. Копыта в землю вмазали тела. И ветхий вал мгновенно пал. И даже петух не завопил - нашла стрела и сбросила с плетня. И враг со смехом поймав за хвост, швырнул его в суму, и факел, с маху сунутый под стреху, окрасил красным пепельную тьму... А на рассвете, под холодным солнцем, у тына опрокинутых столбов, проворные проезжие торговцы мехи с вином меняли на рабов. Кочевники смеялись, пели, пили, швыряли мясо в жаркие угли... Потом своих убитых хоронили и каждый бросил пригоршню земли в могилу павших. И туда же - пленных, у коих купчик выискал изъян и не купил. Коням задали сена, уздечки подтянули, в барабан ударил вождь - и рысью в степь...

Как странно! Тому - века, а все же, как назло, глядит на нас из каждого кургана то самое спаленное село...

* * *

На князе кольчуга до пят. На хане - парчовый халат. Отбросив поводья подручным холопам, содруги на Киев глядят.

Без всяких изъянов златы на древних часовнях кресты, и князь улыбается: "Брате, в накладе, поверь, не останешься ты!"

От сабель скуластых гостей навалено русских костей, а хан отвечает: "Пришел не по злато, но ради приязни твоей!"

Таранов отчаянный гром висит в небесах над Днепром, нукер и дружинник ползут к заборолам, за киевским лезут добром.

В кольчуге - природный русак, в халате - безродный степняк... А стольный сражается. Стольный не знает, который опаснее враг.

Баллада о непостижимом

Погуляла Орда по Руси, как могла, и, упившись кровищей, за Волгу ушла, и, добычу везя в тороках у села, во степи одинокую юрту нашла, А над юртою той небо резал дымок, а у юрты крутился кудлатый щенок и, тряся курдюком, жировала овца, и над темным котлом занималась дымца... У Орды на груди твердокаменье лат, У Орды на боку хоросанский булат и подруга-стрела в саадаке тверда... Что ж ты бросила повод, злодейка Орда? Налететь бы, котел опрокинув в золу, да по юрте - копытом, да сгинуть во мглу где искать покаранья или даже суда... Что ж ты спрыгнула наземь, злодейка Орда? Нет, Орда поплелась по травище степной, брел за ней седловой, а за ним - заводной, и от юрты бежал черноглазый малец и кричал по-ордынски: "Вернулся отец!" и от счастья визжа, лез на шею Орде, как, по правде сказать, не бывало нигде. А Орда пацана - к небесам, к небесам! А слеза у Орды - по усам, по усам! Кто б поверил в такое в закатных краях, где носилась Орда на буланых конях?.. ...Вот ковер. На ковре - и питье, и еда. Без сапог да без сабли Орда не Орда, и, любуясь Ордой, забывают жевать однорукий отец и иссохшая мать. Брат за лук ухватился - пристало юнцу! Дочь-трехлетка пошла на колени к отцу, а жена, вдруг робея к Орде подойти, умоляет Луну поскорее взойти... Вот Луна разгулялась над степью седой и из юрты несмело: "Вернулся, родной! Извелася совсем - ну а что, как беда?" И под ласковый смех засыпает Орда... Приутихло кочевье. Над степью покой. Только шарит Луна серебристой рукой словно стая лихих, да бессильных воров, в окровавленной груде ордынских даров.

* * *

Почти что нет ночей у лета, пришлось коней не пожалеть и мы поспели до рассвета. Теперь осталось - одолеть.

Мы бранной силой небогаты, семь сотен - вот и весь отряд, а этих - девять тысяч в латах... Но мы не спим. Они же - спят!

Костры у них покрыты тенью, дремотой страхи сражены, а мы готовы к нападенью, и значит - силами равны.

В дремучей пуще сыч смеется, нагие лезвия остры, летят с опушки новгородцы и шведов сонные шатры.

И, словно смятые обвалом, не сознавая, что почем, летят в траву сыны Упсалы, славянским скошены мечом.

Они того хотели сами, отродье северных божков, пришли сюда, чтоб стать князьями, а стали - сытью для волков.

Забыв про северные саги, по перепаханным полям, бегут белесые варяги к своим рогатым кораблям.

Встает восход, еще далекий, заря ложится, трепеща, и юный князь с меча потеки стирает пламенем плаща.

Сибирская легенда

Визжат жеребцы под плетью, за лесом укрылись чумы, И лисий хвост малахая болтается у виска... Звеня железом и медью, Несется орда Кучума, владыки тайги и тундры, за стругами Ермака.

Нагайками вспорот воздух, болота плюются гнилью и визг над тайгою рвется, степную кровь горяча... Сегодня булат ответит кому же владеть Сибирью, природному господину иль пришлым бородачам!

А небо бело от зноя, кольчуги мерцают сизо, послушна коню дорога и сабля руке легка... С налета орда урусам напомнит удра Чингиза, и станет Сибирь могилой для этого казака!

Ревут над тайгой надрывно вогульские барабаны, трясутся знамен зеленых ободранные хвосты, дробятся на русских саблях татарские ятаганы и стрелы из рыбьей кости ломаются о щиты.

А солнце пылает яро над темной таежной ширью и дарит кровавый отблеск иззубренному клинку... Выходит, булат ответил, кому же владеть Сибирью: ордынскому басурману иль дерзкому казаку!

* * *

На деревне парень угнал коня. А погнались - спалил да в пыль завалил. А догнали - дернул кол из плетня да тем самым колом мужика убил. Вот и выпало парню в подвале лечь на худую солому, колодный мох, указали парню голову сечь, не пущать попа, чтоб по-песьи сдох.

Парень выл в окно, парень цепи грыз, (чуть закрыть глаза - увидать топор), парень бился в пол да орал на крыс, так, что крысы боялись глядеть из нор. И молился парень, сырой от слез, без икон-крестов - да к чему ж они:

"Отче-боже наш, Иисус Христос, защити, спаси и ослобони! Я - убивец-тать, душегуб-злодей, во грехах хожу, как петух в пере, да тебе-то што? Ты ж за всех людей принимал искус на Голгоф-горе! Упаси меня от палачьих рук, отомкни подвал да в меня поверь я уйду в пустынь, натяну клобук, сотворю добро, как никто досель!"

И упал на мох, от молитвы пьян... Утром дьяк вошел: "Подымайся, тать! Там, в соседнем подвале лежит смутьян, а палач запил - и не может встать. Тот лихой смутьян - государю враг. Ты в сравненьи с ним - скоморошный смех. А палач запил... В общем, паря, так: порешишь того - и отмоешь грех!"

Дьяк наверх ушел: мол, решай, не то... Забежал стрелец, загасил свечу. И взмолился тать: "Отче наш, за что? Я ж не то просил, не того хочу! Я во тьме бродил без высоких дум, продавал я душу за звон монет, и а подвале лишь я взялся за ум и отныне, боже, приемлю свет! Не хочу ходить до ушей в крови, как заморский гость в дорогих шелках, а выходит что? Говорят - живи! А какая жизнь с топором в руках? Ну пускай смутьян, государю враг. Я ж не тот сегодня, что был вчера..."

Проскрипела дверь. На пороге - дьяк. "Выходи, злодей. Начинать пора!"

...В кабаке гульба. В кабаке народ. В кабаке - разлив зелена вина. Парень мясо жрет да сивуху пьет, и мошна туга, и рубаха красна. Были чарки полны - а теперь сухи. Пробудилась душа - да, выходит, зря. Запивает парень свои грехи. Пропивает, убивец, грехи царя.

Болотные мужики

Зачем России воля? России нужно море. А чтобы выйти к морю, Руси потребна плеть. Чуток погорше горе, да бед немного боле Все вытерпит Россия, коль надо потерпеть.

Залив воняет потом. Тела гниют в болотах. А кончится работа - на нары до утра. С восхода до заката ворочаем лопаты, зато построим город для батюшки Петра.

Сегодня после порки повесили Егорку, замешкался Егорка, побудку проморгал, а нам глядеть велели, как он хрипел на рее с Петрухой из Тамбова, который убегал.

Кровавая короста, могилки на погостах, солдатики у моста. Отсюда не уйти... Видать, придется, братцы, нам долго здесь копаться, до отдыха большого, до смертного пути.

Деревни - разогнали, соборы - ободрали... Да чтоб вы запропали, проклятые моря! Одна у нас забота: хоть все сгнием в болотах зато построим город для батюшки царя!

Декабрьский сон

(Маленькая поэма)

Пролог

Метель петербургская белыми перьями водит, Все пишет и пишет поземкой вдоль края канала... И все о свободе, поручик, и все о свободе тем более нам о свободе молчать не пристало.

О да, да, возможно, - холопу не вырасти в Бруты И в вольности русской от веку ни складу, ни ладу... На площади - ветер, морозы сибирские люты а все-таки надо, поручик, а все-таки надо.

Свеча догорает, качается маятник мерно, за синими окнами явь занавешана снами... Декабрь за порогом - и что-то случится, наверное, со всею Россией, а в первую очередь - с нами. Ноябрь. Вольному - воля! Гусара мучает отрыжка. Взбодриться надобно. И он мусолит западную книжку под титлом ,,Ла револусьон". Когда в кармане голым-голо, не так грешно хватить с утра главу про стр-рашного Мара за неимением рассола. Но в дверь - звонок. "Бонжур, Мишель! Цыгане ждут. Сигай в шинель!" И прочь летит французский том дочитан будет он потом!

Звенит гитарами Фонтанка и не по-русски горячо притерла смуглая цыганка к гусару жаркое плечо, А он сидит, как некто Ленский, известный пушкинский герой, в усах, измазанных икрой, и в настроении премерзком, в костер уставясь: "Эко дело! Клико, цыганы... Надоело. Ужель и завтра - как вчера? Дочту-ка дома про Мара!"

Рассвет и книга. Даже страниц, что на Руси звучат слова об устранении тирана и неотъемлемых правах, и что закон для всех - един... Гусар качает головою; "Мы помыкаем все тобою! Каков ты будешь гражданин?"

Одетый в снежную зарю ноябрь подходит к декабрю и за окном гудят ветра, неукротимы, как Мара... Январь. Каждому - свое Присядьте, поручик. Быть может, хотите сигару? А я подымлю - уж простите, бессонница мучит. Сегодня ко мне наезжала кузина Варвара и срочно просила принять в вас участье, поручик.

Поклон вам от Жоржа, а также... записка от Нелли! Ну, экий вы, право... довольно с меня и ,,спасибо". Как вы побледнели, поручик, как вы побледнели... Они там зарвались, но это, мон шер, перегибы.

Мы с вашим семейством отнюдь не далекие люди, Я папенькой вашим за Лейпциг представлен к награде... Давайте обсудим, поручик, давайте обсудим, чем можно помочь вам в сегодняшней грустной шараде!

Что спорить? Понятно - теперь вольнодумие моде. Признаться, и сам а когда-то ходил в сумасбродах. Вот вы о свободе, поручик, вы все о свободе... Простите, мой ангел, а что же такое свобода?

К чему горячиться? Извольте подумать резонно и суть революций вам станет понятней немножко; Вы вашему Прошке пророчите лавры Катона, однако, простите, вы просто не знаете Прошку!

Вот эти французы - ведь тоже воззвали к народу. Народ отозвался. И помните, что за картина? Ах, вы про свободу, поручик, опять про свободу... А вся-то свобода скрежещет ножом гильотины.

Но, впрочем, довольно. На время отложим беседу. Подумайте дельно, а там, мон ами, и решите... Я вас приглашу ближе к вечеру, после обеда. Прощайте, дружок - и пишите, пишите, пишите... Еще один ноябрь. Сухая гильотина Казачьи папахи. Мещанские страхи и слухи. Ружейные дула, пустые аулы. И мухи.

Отцы-командиры. Жандармов мундиры. Визиты без стука. Глинтвейны и гроги. Кареты и дроги. И скука.

Заречные воры. Немирные горы. Персидские тучи. Хмельные угары. Рыданье гитары. "Сдавайте, поручи..."

Здесь музы не властны и даже опасны. Здесь - проза. Грудастые Глашки, чеченские шашки и слезы.

Кресты на погостах, скабрезные тосты бессчетно. Кобылы-невесты, сырые, как тесто... Тошнотно.

Надейся на случай: помрешь, коль везучий, в постели... Нерчинска не лучше. "А где же поручик?" "Убит на дуэли".

Эпилог

Я Вас убил на Кавказе. Поверьте, так было лучше. Кто пишет, тот знает, право, когда погасить свечу. Но вот - зову для беседы. Согласны ли вы, поручик? "Извольте, сударь, извольте. Отказывать не хочу..."

Вы помните? Лед и площадь. Укрыться негде и нечем. И снег под Петром дымится. И глупо сломался меч. Скажите, а очень страшно - в каре стоять под картечью? "Ах, сударь, совсем не страшно. На то она и картечь..."

Я знаю, что это больно, но Вы попытайтесь, ладно? Припомните: мох на стенах и лязг, сводящий с ума. Скажите, а очень страшно - на нарах хлебать баланду? "Ах, сударь, совсем не страшно. На то она и тюрьма..."

Понять мне, признаться, трудно, но, впрочем, дело не в этом. Мы с вами в полном расчете и вы уже не в долгу. Скажите, а очень страшно, когда в грязи эполеты? "Не знаю, сударь, не знаю. Сочувствовать не могу..."

Баллада о Георгиевском Кресте

А мы получали Егория так: пустыня была седа, а впереди был Зера-Булак река, и значит - вода.

Горнист протрубил пересохшим ртом, припомнив прошлую прыть; мы, право, не знали, что будет потом, кто будет с крестом, а кто под крестом... Нам просто хотелось пить.

Но поручик Лукин прокричал приказ: мы дошли до приречных мест, и не хлеб да соль ожидают нас, а эмирская стая к сарбазу сарбаз сползется скопищем в этот час, куда ни гляди окрест.

Юнкер Розен поднял жеребца свечой, излагаясь и в мать и в прах... А река извивалась кайсацкой камчой и воняла прокисшей конской мочой, как повсюду в здешних местах.

У реки и вправду стояла орда, нависая со всех сторон, словно скатка на марше, душила жара и комком подступали ко рту изнутра сухари с солониной, что жрали вчера, и водочный порцион.

На истертых ногах мы качнулись к реке, выжимая кровь из сапог... Нос пригорка харкнул кара-мулгук и поручик Лукин матюкнулся вдруг и фуражкой ткнулся в песок.

Черногривый его не заржал - завыл (кони тоже умеют выть!), и ряды сарбазов были пестры, но что нам было до Бухары, если в глотках стоял перегар махры, и очень хотелось пить!

Взрыли пушки-китайки песок столбом, на куски развалили взвод, юнкер Розен упал с разрубленным лбом, толмача Ахметку накрыло ядром и фельфебель Устин чугунным бруском получил отпускной в живот.

Он сучил сапогами, зажав дыру, и кричал, пока не затих: "Сыночки, сарбазы ползут, как вши, порежут вас до единой души, но кто доберется до бей-баши спасет себя и своих..."

Мы в кустах залегли, а мимо - орда пробежала, кусты круша. Было трое нас - и плюнув на взвод я, Ильин Кузьма да Седых Федот, сомкнувшись шеренгой, пошли вперед к холму, где был бей-баша.

Мы отставших бухарцев крушили вмах, хрипя матерую бредь... И дуром, на крике, прорвались к холму, по крови, мясу, тряпкам, дерьму, но эмирская пуля добыла Кузьму, сократив шеренгу на треть.

Бей-баша стоял на вершине холма, у зеленого бунчука... К нам навстречу метнулся чернявый щенок и Федота - с оттяжкой, наискосок, и увидел я, как сползли в песок голова, плечо и рука.