<p>Владимир Набоков</p><p>СТИХИ</p><p>Предисловие</p>Этот сборник — почти полное собрание стихов, написанных Владимиром Набоковым. Не вошли в него только, во-первых, совсем ранние произведения, во-вторых такие, которые по форме и содержанию слишком похожи на другие и, в третьих, такие, в которых он находил формальные недостатки. Отбор был сделан самим автором. Он собирался сделать еще один, более строгий смотр, но не успел.
Теперь, посылая этот сборник в печать, хочу обратить внимание читателя на главную тему Набокова. Она, кажется, не была никем отмечена, а между тем ею пропитано все, что он писал; она, как некий водяной знак, символизирует все его творчество. Я говорю о «потусторонности», как он сам ее назвал в своем последнем стихотворении «Влюбленность». Тема эта намечается уже в в таких ранних произведениях Набокова, как «Еще безмолвствую и крепну я в тиши…», просвечивает в «Как я люблю тебя» («…и в вечное пройти украдкою насквозь»), в «Вечере на пустыре» («…оттого что закрыто неплотно, и уже невозможно отнять…»), и во многих других его произведениях. Но ближе всего он к ней подошел в стихотворении «Слава», где он определил ее совершенно откровенно как тайну, которую носит в душе и выдать которую не должен и не может.
Этой тайне он был причастен много лет, почти не сознавая ее, и это она давала ему его невозмутимую жизнерадостность и ясность даже при самых тяжелых переживаниях и делала его совершенно неуязвимым для всяких самых глупых или злостных нападок.
«Эта тайна та-та, та-та-та-та, та-та, а точнее сказать я не вправе.»Чтобы еще точнее понять, о чем идет речь, предлагаю читателю ознакомиться с описанием Федором Годуновым-Чердынцевым своего отца в романе «Дар» (стр. 130, второй абзац, и продолжение на стр. 131).
Сам Набоков считал, что все его стихи распадаются на несколько разделов. В своем предисловии к сборнику Poems and Problems (Стихи и задачи) он писал: «То, что можно несколько выспренно назвать европейским периодом моего стихотворчества, как будто распадается на несколько отдельных фаз: первоначальная, банальные любовные стихи (в этом издании не представлена); период, отражающий полное отвержение так называемой октябрьской революции; и период, продолжавшийся далеко за двадцатый год, некоего частного ретроспективно-ностальгического кураторства, а также стремления развить византийскую образность (некоторые читатели ошибочно усматривали в этом интерес к религии — интерес, который для меня ограничивался литературной стилизацией); а затем, в течение десятка лет, я видел свою задачу в том, чтобы каждое стихотворение имело сюжет и изложение (это было как бы реакцией против унылой, худосочной „парижской школы“ эмигрантской поэзии); и наконец, в конце тридцатых годов и в течение последующих десятилетий, внезапное освобождение от этих добровольно принятых на себя оков, выразившееся в уменьшении продукции и в запоздалом открытии твердого стиля». Однако такие стихи, как например, «Вечер на пустыре» (1932 г.) или «Снег» (1930 г.) тоже относятся скорее к этому последнему периоду.
Почти все собранные здесь стихи были напечатаны в эмигрантских газетах и журналах вскоре после их написания. Многие появились в печати по два или три раза. Многие вошли потом в сборники: «Возвращение Чорба» (24 стихотворения и 14 рассказов, Берлин, «Слово», 1930 г.); «Стихотворения 1929–1951 гг.»(Париж, «Рифма», 1952 г.); Poesie (16 русских стихотворений — из издания «Рифма» — и 14 английских стихотворений, в итальянском переводе, с оригинальным текстом en regard, (Милан, Il Saggiatore, 1962); Poems and Problems (39 русских стихотворений с английскими переводами, 14 английских стихотворений и 18 шахматных задач, Нью-Йорк, McGraw Hill, 1970).
Вера Набокова
<p>СТИХИ</p><p>ДОЖДЬ ПРОЛЕТЕЛ</p>Дождь пролетел и сгорел налету. Иду по румяной дорожке.Иволги свищут, рябины в цвету, Белеют на ивах сережки.Воздух живителен, влажен, душист. Как жимолость благоухает!Кончиком вниз наклоняется лист И с кончика жемчуг роняет.Выра, 1917 г.[1]<p>К СВОБОДЕ</p>Ты медленно бредешь по улицам бессонным;на горестном челе нет прежнего луча,зовущего к любви и высям озаренным.В одной руке дрожит потухшая свеча.Крыло подбитое по трупам волочаИ заслоняя взор локтем окровавленным,обманутая вновь, ты вновь уходишь прочь,а за тобой, увы, стоит все та же ночь.Крым, 1917 г.[2]<p>ПОЭТ</p>Среди обугленных развалин,средь унизительных могил— не безнадежен, не печален,но полон жизни, полон сил —с моею музою незримойтак беззаботно я брожуи с радостью неизъяснимойна небо ясное гляжу.Я над собою солнце вижуи сладостные слезы лью,и никого я не обижу,и никого не полюблю.Иное счастье мне доступно,я предаюсь иной тоске,а все, что жалко иль преступно,осталось где-то вдалеке.Там занимаются пожары,там, сполохами окружен,мир сотрясается, и старыйпереступается закон.Там опьяневшие народыведет безумие само,— и вот на чучеле свободыбессменной пошлости клеймо.Я в стороне. Молюсь, ликую,и ничего не надо мне,когда вселенную я чуюв своей душевной глубине.То я беседую с волнами,то с ветром, с птицей уношусьи со святыми небесамимечтами чистыми делюсь.<p>«В хрустальный шар заключены мы были…»</p>В хрустальный шар заключены мы были,и мимо звезд летели мы с тобой,стремительно, безмолвно мы скользилииз блеска в блеск блаженно-голубой.И не было ни прошлого, ни цели;нас вечности восторг соединил;по небесам, обнявшись, мы летели,ослеплены улыбками светил.Но чей-то вздох разбил наш шар хрустальный,остановил наш огненный порыви поцелуй прервал наш безначальный,и в пленный мир нас бросил, разлучив.И на земле мы многое забыли:лишь изредка воспомнится во снеи трепет наш, и трепет звездной пыли,и чудный гул, дрожавший в вышине.Хоть мы грустим и радуемся розно,твое лицо, средь всех прекрасных лиц,могу узнать по этой пыли звездной,оставшейся на кончиках ресниц…Крым, 1918 г.<p>«Ты на небе облачко нежное…»</p>Ты на небе облачко нежное,ты пена прозрачная на море,ты тень от мимозы на мраморе,ты эхо души неизбежное…И песня звенит безначальная.Зову ли тебя — откликаешься,ищу ли — молчишь и скрываешься,найду ли? Не знаю, о Дальняя.Ты сон навеваешь таинственный.Взволнован я ночью туманною,живу я мечтой несказанною,дышу я любовью единственной.И счастье мне грезится дальнее,и снится мне встреча блаженная,и песня звенит вдохновенная,свиваясь в кольцо обручальное.Крым, 1918 г.<p>РОССИЯ</p>Не все ли равно мне, рабой ли, наемницей, иль просто безумной тебя назовут?Ты светишь… Взгляну — и мне счастие вспомнится. Да, эти лучи не зайдут.Ты в страсти моей и в страданьях торжественных, и в женском медлительном взгляде была.В полях озаренных, холодных и девственных, цветком голубым ты цвела.Ты осень водила по рощам заплаканным, весной целовала ресницы мои.Ты в душных церквах повторяла за дьяконом слепые слова ектеньи.Ты летом за нивой звенела зарницами; в день зимний я в инее видел твой лик.Ты ночью склонялась со мной над страницами властительных, песенных книг.Была ты и будешь. Таинственно создан я из блеска и дымки твоих облаков.Когда надо мною ночь плещется звездная, я слышу твой реющий зов.Ты — в сердце, Россия. Ты — цель и подножие, ты — в ропоте крови, в смятенье мечты.И мне ли плутать в этот век бездорожия? Мне светишь по-прежнему ты.Крым, 1918 г.<p>АРХАНГЕЛЫ</p>Поставь на правый путь. Сомнения развей.Ночь давит над землей, и ночь в душе моей. Поставь на правый путь.И страшно мне уснуть, и бодрствовать невмочь.Небытия намек я чую в эту ночь. И страшно мне уснуть.Я верю — ты придешь, наставник неземной,на миг, на краткий миг восстанешь предо мной. Я верю, ты придешь.Ты знаешь мира ложь, бессилье, сумрак наш,невидимого мне попутчика ты дашь. Ты знаешь мира ложь.И вот подходишь ты. Немею и дрожу,движенье верное руки твоей слежу. И вот отходишь ты.Средь чуждой темноты я вижу путь прямой.О, дух пророческий, ты говоришь, он мой Средь чуждой темноты…Но я боюсь идти: могу свернуть, упасть.И льстива, и страшна ночного беса власть, О, я боюсь идти.«Не бойся: по пути ты не один пойдешь.Не будешь ты один и если соскользнешь с высокого пути…»Крым, 1918 г.<p>ТАЙНАЯ ВЕЧЕРЯ</p>Час задумчивый строгого ужина,предсказанья измен и разлуки.Озаряет ночная жемчужина олеандровые лепестки.Наклонился апостол к апостолу.У Христа — серебристые руки.Ясно молятся свечи, и по столу ночные ползут мотыльки.Крым, 1918 г.<p>/Отрывок/</p>Твоих одежд воздушных я коснулся,и мелкие посыпались цветыиз облака благоуханной ткани.Стояли мы на белых ступенях,в полдневный час, у моря, — и на юге,сверкая, колебались корабли.Спросила ты: что на земле прекраснейтемнолиловых лепестков фиалок,разбросанных по мрамору? Твоиглаза, твои покорные глаза,я отвечал. Потом мы побреливдоль берега, ладонями блуждаяпо краю бледно-каменной ограды.Синела даль. Ты слабо улыбалась,любуясь парусами кораблей,как будто вырезанными из солнца.Крым, 1918 г. 
