Читаем Стеклянная пыль онлайн бесплатно

Как часто случалось после наступления осени, я проснулся незадолго до рассвета от ужасного холода. И не удивительно, ведь шкура бути, которой я укрывался, во многих местах хранила следы долгой службы человеку. Мне давно пора было подыскать себе другую.

Старый Хьюх, чьим главным делом было поддерживать огонь ночью, дремал над одиноким язычком пламени. У входа в пещеру глухо сопел ночной хищник, судя по всему хрумух. Эта тварь сдвинула полог и раньше времени остудила пещеру, переминаясь и двигая челюстью так, что я слышал скрип мощных зубов.

Мне очень не хотелось вылезать из-под шкуры, и я уставился на эту кучу мяса и когтей, внушая ей желание убраться. Из-за плеча чудовища выглядывал кусок рассветного неба темно-розового цвета. С доброй мыслью о шамане, предсказателе погоды, я дорисовал эту картину всеми виденными мной здесь видами облаков — легкими белоснежными перистыми, внушительными лимонно-желтыми кучевыми и бледно-розовыми, изредка серыми или фиолетовыми огневиками, летящими по ветру в нетерпеливом желании расплескать свои разноцветно пылающие, но холодные как лед шары-убийцы. Особенно смертоносными, будучи самыми крупными и долговечными, считались сиреневые.

Настырный хрумух догадался, что я ни за что не выйду биться с ним один на один, повернулся на коротких мускулистых лапах и заковылял прочь. «Противная кровожадная зверюга», — мстительно подумал я. Тем временем папаша Хьюх совсем расслабился и свесил нос в красные угли так, что затрещала седая клочковатая борода, распространив вокруг едкое зловоние.

Я подоткнул под себя углы шкуры и попытался уснуть, но без всякого успеха. Какое-то время я тупо таращился во тьму, затем осторожно оперся на ладонь, сдвинул шкуру и выпрямился. Холодный воздух мгновенно проник под одежду, довольно крепко сработанную местным скорняком из шкур бутей. Мой наряд состоял из меховых штанов, почти новых, и длиннополой рубахи с рукавами, кое-где разъеденными кровью и слюной крылатых шипоклювов, на которую я, кстати, ее выменял. Прежнюю, самую первую и по местным меркам весьма необычную и добротную, я употребил вместо топлива, за что получил нагоняй от Лумумбы — в пещере всю ночь воняло как от прогорклой слюны моих жертв. А все потому, что стоило мне у него поселился, Косорот заявил, что заботиться обо мне никто не собирается, поэтому пришлось осваивать обычаи поселенцев и добывать себе пропитание. С изрядным трудом я постиг искусство ловли мелких степных зверюшек силком, а также сбора съедобных ягод. Ядовитые, как выяснилось, я умел собирать без всякой подготовки. Что касается крупных зверей — травоядных, конечно, с хищниками не связывались даже самые знатные охотники — то лук, изготовленный мной, не отличался точностью. Особенно же меня удручало то неуважение, с каким копытные относились к моим кривоватым стрелам — они их дерзко выкусывали и неторопливо удалялись, по-моему, нагло усмехаясь. Внушению эти безмозглые создания почти не поддавались.

Так получилось, что вскоре после моего появления Косорот стал толстеть, даже костлявость его жены уже не так пугала соплеменников, и они связали эти перемены со мной. И справедливо. Потому как, очнувшись на жертвенном камне посреди леса, кишащего зверьем, я почти сразу заметил, что могу управлять инстинктами животных и людей. Именно мое подсознание, когда я лежал в беспамятстве на алтаре Бога солнца, оберегло меня от печальной участи раствориться в желудочном соке одного из лесных чудовищ. Каково придется Косороту, утрачивающему свои навыки охоты на зверей, когда я покину его семью?

Я отодвинул Хьюха от углей, спасая остатки его бороды, и неслышно вышел под светлеющее розоватое небо. Ветер дул на восток, отгоняя к пурпурной полосе, охватившей четверть горизонта, последние темные облачка, светящиеся тонкими оранжевыми каемками. Над поверхностью воды, отделенной от меня полосой редких кустов, стлался легкий туман, студеной сыростью оседая на прибрежных растениях.

Я плотнее запахнулся в накидку, бывшее одеяло, на всякий случай осмотрелся, затем спустился по узкой тропинке к берегу и сел на влажный от росы камень. Туман не преминул осесть на моей растрепанной, давно не стриженой шевелюре. Здесь я удил рыбу в прохладные дни, когда суслики отсиживались в норах. Именно на этом камне меня иногда посещали видения моей прежней жизни, как правило, связанные с рекой, которые Бруко называл ложной памятью. Ложной, потому что вещей и явлений, якобы вспоминаемых мной, в действительности не бывает. Именно так он мне и сказал, старый прорицатель. В самом деле, кому, например, придет в голову добровольно лезть в воду, чтобы просто в ней побарахтаться? Любители плаванья все давно в могилах, выражаясь фигурально.

Неожиданный плеск воды вывел меня из задумчивости. Мерзкая тупая морда поднялась над поверхностью реки в двух шагах от берега и уставилась на меня черными выпуклыми глазами. Тонкая шея зуборыла скрывалась под темной гладью воды, где-то там переходя в мощное тело. Этот зверь был еще молод, но успел порядком мне надоесть. Недели три назад он выгнал старого зуборыла с нашего участка реки, и с тех пор пытался наводить на всех ужас. Вот и сейчас он вознамерился откусить мне голову с помощью своих мощных резцов, но неожиданно для себя замер, не в силах даже пошевелиться.

— Ты настойчив, приятель, — сказал я ему и неторопливо поднялся.

Специально для таких случаев я держал в кустах увесистую дубину, ей-то я сейчас и вооружился. Размяв мышцы, я основательно утвердился на берегу напротив зуборыла, взялся за узкий конец дубины обеими руками и поднял ее над головой. Показалось, что в пустых глазах зверя мелькнул страх. Мне стало жаль идиота, и я не стал отводить руки за спину, а просто на выдохе приложился дубиной по макушке твари, точно между глаз. Любой человек от такого удара свалился бы замертво, а вот зуборыл, уныло хрюкнув, шарахнулся от берега и исчез в зарослях камыша. А вдруг вместо того, чтобы вправить ему мозги, я еще глубже погрузил его в пучину безумия? Эта мысль показалась мне безосновательной.

Приближался день первого листа. Как объяснил мне Носач, старший сын моего «покровителя», этот день определяется шаманом, но, естественно, всегда приходится на конец лета — начало осени. Шаман объявляет о предстоящем празднике за неделю, выйдя из пещеры с восходом солнца и завопив что есть сил:

— Первый лист, ты летишь к земле кружась, в ветре утреннем виясь, жилки темные на солнце, вы длинны и глубоки, если б, лист, ты мог узнать, сколько лету до земли, ты бы лучше подождал хлад нести и дождь занудный… — И тому подобное.

Носач не затруднился исполнить весь монолог шамана, что неудивительно — его прочили в преемники старика. Более того, он официально считался учеником оккультиста.

Шаман отличался странностями поведения, что легко объяснялось его нервной работой. У него было двое взрослых детей, лишенных способностей к ворожбе, из них один сильно отставал от сверстников в развитии и чудом не был съеден дикими зверями за двенадцать лет своей жизни. Основной обязанностью старика было лечить соплеменников, для чего он собирал в степи травы. Из леса и с гор ему приносили сырье охотники — то есть они тащили что попало, он же всему старался найти применение. Старик неплохо разбирался в растениях, а Носач даже иногда ставил на себе опыты, приготавливая различные смеси из редких видов. При мне он однажды смешал корень жубила и лепестки хворостуна, растер их и залил кипятком. На другой день он ходил слегка позеленевший, теряя ногти один за другим. Впрочем, в этот раз ему просто не повезло, ведь заведомо ядовитые растения он не трогал. Один ноготь — на мизинце правой руки — все же остался, но другие, похоже, отрастать не собирались. Носач стал беречь его пуще глаза, полировал кусочком шкуры и ни за что не соглашался обкусать, поэтому ноготь свободно рос и достиг размеров пальца, пока наконец не сломался.

Дня за два до праздника мы с Носачом отправились к шаману в гости — Носач поделиться результатами своих опытов, хотя бы и малоутешительных, я же с целью углубления познаний по части местных обычаев. То есть без всякой цели.

Шамана звали Бруко, он с семьей жил рядом с нами, на краю поселка, в просторной, но несколько сыроватой пещере с низким потолком, прокопченным дымом от вечно горящего очага, на котором и сейчас в глиняном котелке что-то варилось. Сам Бруко сидел на камне у стены и высекал каменным резцом изображение некоего животного, помогая себе плоским окатышем.

Мы с Носачом подошли сзади и встали за плечом художника. Рисунок бегущего волколиса был почти готов, оставалось нанести последние, определяющие пол и возраст зверя штрихи в районе хвоста, головы и туловища, излишне, на мой взгляд, коротковатого. Я сказал об этом шаману, но он ответил, что это, во-первых, еще совсем не старый зверь, а во-вторых, он их столько видел вблизи в молодости, что лучше знает.

Носач принялся излагать шаману результаты своих опытов, я же отошел к выходу из пещеры и посмотрел на открывающийся вид. Ничем, собственно, от давно знакомого мне ландшафта, состоящего из реки, леса и расположенных за ним крутых горных кряжей, он не отличался. Трава у входа в жилище шамана была начисто вытоптана, а на склоне в нескольких шагах от меня сидел, нахохлившись, Айси, младший сын Бруко. Он старался так подбросить камешек, чтобы тот угодил в лунку, выкопанную парнишкой между ног. Я собрался вернуться к Бруко, но меня догнал бесцветный голос:

— Берни.

— Ну, — ответил я равнодушно.

— Берни. Я сегодня чуть не поймал суслика. Я кинул в него камнем, но немного промахнулся, и он убежал в нору. Суслики живут в норах, это такие дырки в земле.

Айси являл собой ходячий толковый словарь. Он любил расшифровывать значения общеизвестных слов, очевидно, не будучи уверен, что собеседнику они известны.

— Знаю, — ответил я.

Айси последовал за мной в пещеру и уставился на произведение наскальной живописи, почти завершенное Бруко.

— Отец, а куда он бежит? — поинтересовался сын.

— На водопой. Или за рогатым бубу, по следам.

Пришла жена шамана, седая женщина преклонных лет, и предложила нам похлебки из внутренностей свежезаколотого бути. Мы с удовольствием принялись уплетать наваристый суп, закусывая сочными кишками. Словно сами собой они длинной вереницей проскальзывали в глотку, наполняя желудок благостными ощущениями. Напоследок, в качестве десерта, мы опорожнили череп бути, заполненный сочными, дымящимися мозгами, только что сваренными.

Шаман жил зажиточно, у него даже имелись обширные запасы шипучего ягодного вина, приготовленного специально для празднования Дня первого листа. Одним словом, мы вышли из пещеры изрядно нагрузившимися, и мне пришла в голову шальная мысль.

— Хей, го-го! — закричал я и сбежал к реке, на ходу настраиваясь на зачатки мозга зуборыла.

— Дядьки-чавычалки к роднику бегут! — восторженно завопил Айси.

Вскоре монстр вылез из воды, тупо озираясь, будто не узнавал местности.

— Что это ты замыслил? — подозрительно спросил меня Носач, неуверенно спускаясь к берегу.

Не отвечая, я согнул звериную шею в форме дуги, прошлепал к нему и взобрался на это скользкое «седло».

— Присоединяйся, — сказал я.

Носач нерешительно хмыкнул, махнул рукой и уселся у меня за спиной. И мы помчались. Мы плыли так быстро, что в ушах свистело, а высокая волна раскачивала прибрежные растения. На берег выскочили детишки и старики, Носач им кричал какую-то чушь, размахивая руками и едва не утащив меня в пучину.

Потом случилось что-то ужасное. Наш зуборыльчик как будто потерял управление и выскочил на берег. Из его пасти летели клочья пены, временами падая на мечущихся по склону жителей поселка и разъедая шкуры. Визг стоял невообразимый. Впрочем, долго в «седле» я не продержался и после очередного крутого виража хлопнулся оземь.

Очнулся я на другой день поздно утром, чувствуя ломоту в костях и, кажется, всех других частях тела. Я отлично помнил вчерашний инцидент — вплоть до бесславного падения — и горько раскаивался. По счастью, обошлось без жертв, иначе лежать бы нам на алтаре, а не у теплого очага со смазанными ушибами и кружкой горького отвара. Видимо, помогло нам и то, что Носач пользовался уважением селян, а также явное отсутствие злого умысла.

Косорот вздыхал, сидя у огня, и курил самокрутку, бросая на меня укоризненные взоры. Судя по глухому ворчанию, Хьюх больше осуждал молодого Носача — за проявленную нестойкость к выпивке и тягу к развлечениям. Нам повезло, что в заплыве не участвовала какая-либо девушка — ее папаша бы нам точно этого не простил.

— Старой Калупе спалило шевелюру, — молвил Носач, притулившийся в дальнем углу. — Вот, отведай. — Он налил мне в чашку горячего варева, потом плеснул себе.

Вскоре мне стало намного легче, в голове прояснилось, мышцы напружинились, и я понял, что готов к новым свершениям. Как оказалось, именно этого от меня и ждал Косорот.

— Ну что ж, — проговорил он неторопливо. — Я вижу, вы в порядке, хотя после таких игрищ можно и ребер не досчитаться. Вчера собрались старейшины и порешили вот что — за нарушение порядка ты должен отправиться по следам чужака, укравшего Блюмс. Один, заметь. За Носача не беспокойся — он отработает свое на благоустройстве поселка. Я так думаю, что будет бесплатно добывать лекарственные травы.

Косорот наконец не выдержал и горестно возопил:

— Ну какого рожна ты вздумал на берег-то выскакивать, Берни! Мало вам реки было?

Я вполне понимал чувства хозяина. Лумумба была расстроена не меньше мужа и даже немножко всплакнула, утирая глаза шкуркой суслика. Хьюх сокрушенно тряс бородой, Носач выглядел удрученным.

— Не кручинься, товарищ, — отвечал я беззаботно, — расскажи мне лучше о Блюмсе. Что это за штука и кому она понадобилась?

— Темная история. Одно время жил у нас парень, чужак вроде тебя, который считал себя самым умным, — неохотно ответил Косорот, зачем-то понижая голос. — Впрочем, он действительно кое в чем разбирался. Один пример — медная посуда, он первым ее выковал.

Охотник продолжал почти шепотом:

— Он ушел за несколько дней до твоего появления и прихватил с собой священный Блюмс, который он сам же и изготовил из меди — так он называл это звонкое и гибкое вещество. Прежний был просто камнем, почти раскрошившимся от жара. Короче, в конце этой весны Тан отправился в лес, как он не раз делал, однако не вернулся. На другой же день выяснилось, что Блюмс исчез. Бруко повздыхал да и выкатил из пещеры свой прежний, каменный. По правде говоря, я не совсем понимаю, зачем старейшинам нужен этот чужак с его поделкой, ну да это уже не моя забота.

— Все, хватит, — сказала Лумумба. — Давайте обедать.