Читаем Старый дом (сборник) онлайн бесплатно

Перевод с удмуртского автора

Куда ни посмотришь — кругом невысокие холмы, перелески, поля. Холмы эти, дальние отроги Уральских гор, с неизменными елочками на вершинах, издали похожи на больших рыб с колючками на спине. Село Лкагурт стоит на одном из них, на холме Глейбамал; улицы весело сбегают к самому подножию и обрываются на берегу тихой речки Акашур.

Выделяясь среди других, бросается в глаза дом с новой крышей и затейливо вырезанными наличниками. С вершины холма он виден как на ладони. Дом заботливо обшит досками, чтобы непогода не секла, не портила сруба. На улицу смотрят два окна: хозяин, должно быть из опаски, что прохожие будут заглядывать в окна и увидят лишнее, три окна срубил во двор, а на улицу только два. Карниз свисает низко, и оттого кажется, что дом сторожко смотрит из-под козырька куда-то в поле. Случись что-нибудь, он сейчас же незаметно спрячется, присядет за высоким палисадником. Возле ворот, на вкопанных в землю столбиках — скамеечка; чтобы озорная молодежь или любители даровщинки не утащили доску, она обтянута полоской железа и крепко прибита.

Это — дом Макара Кабышева. Раньше его здесь не было, Кабышевы жили на другой улице. Но жене Макара, Зое, там не нравилось. Изо дня в день она ворчала: «Нашел место! Сам в правлении, а жить как люди не можешь… Микта Иван, и тот в самой середке деревни живет, а мы сидим у шайтана на хвосте. Попросить хорошенько — дали бы место…»

Макару помог случай: Микта Иван продал свой старенький домик на дрова, а сам перебрался вместе с семьей в районный центр Акташ, устроился там конюхом при исполкоме. Удерживать его в колхозе не стали: «Скатертью дорожка, зря только в колхозе числился». Вскоре трехтонный грузовик в два рейса отвез домишко Ивана на распилку, осталось в ряду домов пустое место, как от выпавшего гнилого зуба.

Узнав об этом, Зоя чуть не силком услала мужа в контору:

— Иди-ка, Макар, пусть то место на нас запишут! Иди, иди, а то другие раньше тебя прибегут. Огород у Ивана был хороший, каждый год унаваживали…

Макару не отказали, дали участок. Дважды собирал веме[1]: с помощью соседей перевез свой дом, амбар, две конюшни, отстроился на новом месте. Один бы не справился, спасибо — люди помогли. В те годы хозяйство Макара считалось маломощным, и ему помогали то тем, то другим. Перевозка дома с пристройками тоже обошлась Макару недорого: всем, кто работал на веме, выставили несколько четвертей самогона, накормили блинами, на том и разошлись. Никто слова даже не сказал, что Макар слишком легко откупился. Да и что говорить: Макар сызмальства нахлебался горя досыта, так уж пускай хоть теперь по-людски живет.

С этого времени, пожалуй, и встал Макар на ноги. А там пошло легче: руки у Макара были хорошие, за что ни брался, все получалось, — топорище ли выстрогать, сапоги ли себе сшить. А то купит в магазине листового железа и сделает пару ведер — все-таки дешевле обходится, чем на базаре брать.

Теперь Макар с головой ушел в свое хозяйство. Днем, как все, работает в колхозе, а вечером дотемна возится во дворе: ладит ульи, под навесом что-то топором вытесывает, а потом возьмет молоток и забивает дыры в заборе. Так-так-так! — выстукивает молоток, радостью отдается этот стук в душе Макара: «Так-так, своим хозяйством жить способнее». Будь сейчас жив отец, вот обрадовался бы: сын-то в люди выбился! Старики всю жизнь маялись в плохонькой избенке, в тесноте да в грязи, а сын какую домину отмахал! Что ни говори, времена не те, не сравнишь…

Макар весь дом обшил тесом, усадьбу обнес высоким — выше человека — забором, и дом казался крепко сбитым сундуком. Во дворе пустил бегать на проволоке собаку: встречь чужому человеку из-под навеса выскакивает серая, с желтыми клыками, полуовчарка и, задыхаясь от злобы, рвется на привязи.

Чтоб Макар был жаден, скуп чрезмерно — того в Акагурте про него никто бы не сказал. Когда был парнем, — уж как бедно ни жили, делился с товарищами последним, помогал другому в нужде. Отец наставлял его: «Ты, Макарка, одно помни: скупость, она от глупости идет. Скупердяй, он худее нищего — ни себе, ни другим…»

Но вот женился Макар, зажил своим хозяйством и стал тогда сам в себе замечать: придет к ним человек просто посидеть, потолковать, а он уже с тревогой ждет, что тот попросит взаймы… Оттого становился хмурым, неразговорчивым, ждал, чтобы гость ушел поскорее.

Семья у Кабышевых небольшая: сам Макар, жена Зоя и сын Олексан — рослый семнадцатилетний парень. Маленьких нет, поэтому в доме всегда тишина, скука, вещи уже много лет стоят на своих местах. В воскресенье Зоя расстилает на полу цветастые половики, сотканные ею еще до замужества. Тогда и вовсе никто не ходит по комнате. Случается, Макар, забывшись, пройдет в сапогах прямо к столу. Зоя сразу же замечает непорядок, ворчит: «Макар, коли пришел, сапоги снимай. Наследил тут, будто в колхозной конторе».

Сама Зоя каждый раз, как войти в комнату, оставляет калоши у порога и ходит в шерстяных носках, ступая мягко, словно большая кошка.

А гость, не решаясь идти по чисто вымытому полу, останавливается у порога. «Проходи, садись, в ногах правды нет», — приглашает Зоя, а сама смотрит на ноги вошедшего, будто говорит: «Запачкаешь, наследишь тут…» И хочешь, да не сядешь.

Вещи в комнате Зоя расставила по-своему. У входа, в углу, стоит двуспальная кровать с блестящими медными шариками, с горкой подушек. Вдоль стен и вокруг стола — широкая крашеная лавка. Ослепительной белизны печь разделяет комнату пополам. На подоконниках цветы, на окнах, что выходят на улицу, легкие кружевные занавески. А на тех окнах, что выходят во двор, занавесок нет: здесь они ни к чему.

Занавески, покрывала, ширмочки сшила сама Зоя: ими завешаны и чело у печи, и полочка, где держат посуду, и умывальник — все спрятано за ситцем в веселых цветочках.

В конюшне, под навесом, в амбаре, в чулане бережно хранятся разные вещи. В хлеву, рядом с корытом, лежит почти новая покрышка от автомашины; под навесом прислонена к поленнице железная борона, валяется старинная двухпудовая гиря с заржавелым царским орлом, хорошее тележное колесо, куча всякого железа… Вряд ли сам Макар теперь знает, как и откуда попали к нему эти нужные и ненужные вещи. Но выбрасывать их не решается — кто знает, может, пригодятся в хозяйстве.

И в амбаре тоже, кроме огромного ларя для хлеба, — множество всяких ящиков и корзинок, со столярным и плотничьим инструментом, гвоздями, деталями от разных машин. На деревянных колышках, вбитых в стены, развешаны веревки, сыромятная кожа, хомут без одного гужа.

При чужих людях дверь амбара не открывают. Зоя часто повторяет: «Незачем показывать, что у нас есть да чего нет. А то нынче — как увидят, сразу просить придут. И без того в деревне косо посматривают. А кому какое дело, как живем? Чай, не краденое, а свое…»

И то сказать — жили Кабышевы хорошо. Много ли нужно для троих, если бережно расходовать? Макар с женой старались, чтобы ни одна щепочка не отлетела в сторону, гостей встречали скуповато. Может, потому в Акагурте поговаривали: «Дегтем от них попахивает. Видно, от тестя остался душок-то…»

«Деготная душа» — так прозвали когда-то в Акагурте Камая Бегичева, отца Зои. Занимался он смолокурением, при случае торговал и самогоном, зерном, держал лошадей для извоза. Нахрапистый был мужик, считался первым богачом в деревне. Ходили слухи, что он собирается взять на откуп у миллионера-лесопромышленника Ушакова, который владел в этих краях всеми лесами, участок и расширить свой промысел, открыть новые смолокурни.

Единственную свою дочь Камай Бегичев рассчитывал выдать за ровню и потому на наряды для нее не скупился. А уберечь не смог: Зоя еще в девушках понесла. Это был позор чернее дегтя, его ничем не смоешь. Взбешенный Камай взял ременные вожжи, отхлестал дочку и среди лютой зимы выгнал из дома в одном платье:

— Иди к тому, с кем нагуляла, с…

С гулянок вечерами Зоя каждый раз уходила обнявшись с Миктой Иваном. Иван был парень высокий, некрасивый, с приплюснутым носом. Жили они тоже богато, в конюшне всегда стояли пять-шесть лошадей, оттого держался он нагло и самоуверенно, ходил всегда с ременным кнутом. Узнав, что любушка беременна, Иван сразу ощетинился, оттолкнул прильнувшую было к нему Зою. Та упала на обочину дороги, в снег.

— Зачем ты мне такая? Я жениться не спешу. Да и с чего ты взяла, что этот… мой? Пошла ты к…

— Твой ребенок, Иван, тво-о-й! — рыдая, ползла Зоя к нему на коленях. — С тобой только и гуляла, сам знаешь! Ой, Ива-а-ан!..

Иван сплюнул, запахнулся плотнее в новую, отороченную черным мехом шубу, отвернулся от Зои и зашагал прочь. Пройдя несколько шагов, остановился, мрачно погрозил:

— К нам не ходи — собаки разорвут!

Зоя плакала, сидя одна на дороге. Домой нельзя: знала крутой нрав отца, убить может. Куда же теперь?..

Тогда-то и вспомнила она про Макара Кабышева.

Макару в то время было уже семнадцать, вечерами ходил на Глейбамал, где молодежь устраивала веселые игрища с хороводами, плясками. Зоя замечала: плохо одетый, застенчивый парень подолгу смотрит на нее, но только издали, украдкой. Зоя однажды с издевкой пропела, глядя на него:

Вспомнила о нем Зоя в эту морозную ночь и решительно направилась к Макарову дому. Дрожащими руками с трудом открыла покосившуюся калитку; войдя в темные сени, долго шарила по стенам, нащупывая дверную ручку. Кто-то изнутри толкнул дверь, Зоя вошла. «Будь что будет, отсюда никуда не уйду!» — решила она и, всхлипнув, повалилась на лавку.

Старики, родители Макара, ужинали. Они молча, с удивлением смотрели на дочку богатея Камая. А Зоя, в бессильной злобе на Ивана, на отца, на себя, рыдала в голос, билась головой о жесткую лавку. Старики обомлели, когда сквозь рыдания услышали бессвязные слова:

— От вашего Макара забеременела… Делайте со мной, что хотите. Кто теперь на меня смотреть будет… Пришла к вам… О-о!..

Зоя осталась в доме Макара. Забилась в самый угол полатей, два дня не вылезала оттуда. Родители Макара сходили к Камаю, чтобы в деревне не было лишних слухов, по обычаю провели сговоры, а на масленицу сыграли свадьбу.

У Макара никто ничего не спрашивал. На свадьбе его напоили крепким самогоном, и он проспал, так и не повеселившись. Через пять месяцев после свадьбы у Зои родилась девочка: широконосая, с черными глазами — вылитый Иван. Девочка прожила недолго, умерла от глотошной болезни. Макару в ту пору исполнилось восемнадцать, Зоя года на четыре была старше его. Знал о ее грехе, втайне держал обиду, однако молчал, ни словом не упрекнул жену.

Когда в Акагурте создавали колхоз, стали раскулачивать богатеев. Камай был смекалистее других, большую часть своего добра тайком перетаскал к зятю. Потом самого Камая выслали, осталось богатство у Макара. Макара не трогали: хозяйство было бедняцкое. Думали, что тесть вернется, вещи надежно упрятали в подполье, в сарае… Жили в ту пору в нужде, однако чужое добро не трогали. Но никто из сосланных не вернулся, и спрятанное добро стали помаленьку вытаскивать: что ему пропадать?

Макар даже и не заметил, как тихая, во всем послушная жена стала полной хозяйкой в доме, и это нравилось ему. Нравилось Макару, что она такая бережливая, женским приметливым глазом ведет хозяйству строгий счет. «Добрая жена дом сбережет, а плохая рукавом разнесет». Зоя никогда не кричала на него, не ругалась, неприметно, словно мышка в хлебе, заняла место в его душе. Макар как будто остался хозяином в доме, а без Зоиного слова, помимо ее, — ничего не делалось. Макар и тут был доволен: как-никак Зоя заботилась не о чужом, хотела добра своему дому, своей семье.

Рождению сына Макар несказанно обрадовался. Когда у Зои начались схватки и она сказала об этом мужу, он тут же запряг лошадь и сам отвез Зою в Акташ. В родильном доме Зоя лежала десять дней, и Макар каждый день после работы пешком ходил в райцентр. Зоя родила утром, и когда Макар в этот день вечером пришел в роддом, медсестра, улыбаясь, спросила:

— Сына или дочку ждали?

Макар смущенно сказал:

— Сына бы надо.

— Сын, сын! — засмеялась медсестра. — Больше четырех кило весит. Ревет все равно как взрослый.

Макар двинулся было поглядеть на сына, но сестра замахала руками:

— Куда такой! Ребенок испугается…

Макар посмотрел в зеркало на стене. Оттуда на него глянул худой, скуластый, с недельной бородой мужчина. От глаз разбегаются морщины, на переносице — красные прожилки; от жары и ветра лицо загорело, стало коричневым, цвета дубовой коры. «И впрямь, можно человека испугать, — подумал Макар. — Надо бы бороду снять. Ишь щетина!»

Когда Зою выписали, Макар бережно усадил ее в тарантас, подложив для удобства подушку, а сам устроился на облучке. Дома к гибкому шесту подвесил зыбку, тайком от Зои долго смотрел на сына: «Ну, вот, сынок, ты уже видишь все, дышишь… Только ничего еще не понимаешь… Кем ты будешь? Дождусь ли дня, когда станешь мне помогать?»

Мальчика хотели назвать по дедушке — Петром. Но учитель из недавно открывшейся в Акагурте школы посоветовал:

— Макар Петрович, назови сына Александром. Знаешь, сколько было знаменитых людей с этим именем? Вот, считай: Александр Македонский — раз, Александр Невский — два, Александр Суворов — три, Александр Пушкин — четыре… Обязательно назови Александром!

Захмелевший Макар, соглашаясь с учителем, кивал головой:

— Так, так… Ты, конечно, ученый человек, знаешь. А мне что, хоть совсем без имени, только чтоб помощником вырос. Олексан, так Олексан.

Олексан рос здоровым, крепким. В детстве Макар его баловал — видно, сильно любил. До двенадцати лет сам шил Олексану всю одежду, обувку. Мастер он был на все руки, за что ни возьмется — хорошо получается. Шил крошечные ботиночки, катал маленькие валенки, на швейной машине шил штаны, картузы. А сколько игрушек он сделал для маленького Олексана! Макару самому нравились сделанные им вещи, да и сын, он думал, должен был благодаря им сильнее привязаться к отцу.

Олексан любил возиться под навесом со стружками, деревяшками, пока отец что-то мастерил. Макар сделал сыну маленький молоток и, глядя, как мальчик старается забить гвоздик, втайне радовался: «Работник из него выйдет». Сына он любил по-своему, но никогда об этом не говорил вслух. Другие ласкают своих детей на глазах у чужих, а Макар даже наедине редко баловал сына лаской, — лишь иногда проведет корявыми пальцами по мягким волосам мальчика. Может, поэтому Олексан мало привязался к отцу.

Зато в минуты гнева не знал Макар жалости. Как-то Олексан, не спросившись отца, взял в амбаре инструменты и принялся делать скворечник: в школе учительница велела, и Олексану хотелось, чтобы его скворечник был лучше всех. Макар вернулся с работы, увидел, что делает сын, смачно выругался и сильно ударил Олексана.

— Не спрося, не смей трогать инструменты, не твоих это рук дело!

Олексан в то время ходил уже в четвертый класс, и случай этот запомнился надолго. Боялся Олексан отца, всегда казалось ему, что вот-вот он опять обругает, станет бить.