Читаем Старая девочка онлайн бесплатно

Двадцатого мая тысяча девятьсот тридцать седьмого года мужа Веры Андреевны Радостиной — Иосифа Берга — отозвали с должности начальника Грознефти в Москву. В Кремле после двухчасового собеседования с Молотовым он был назначен директором строящегося Саратовского нефтеперерабатывающего завода и по важности этого объекта — одновременно — замнаркома нефтяной промышленности. Полной неожиданностью для него это не стало. Уже год речь о Саратове заходила всякий раз, как он по командировочным делам оказывался в Москве, но прежде Берг успешно уклонялся, в конце концов раньше он занимался совсем другим — сухой перегонкой дерева, по этой специальности окончил и университет в Мальме, нефть же возникла лишь потому, что сухая перегонка оказалась никому не нужна. Хотя за последние семь лет он построил два больших нефтеперерабатывающих завода в Куйбышеве и Астрахани, чуть ли не в полтора раза поднял добычу в Грозном, за что совсем недавно первый в отрасли получил орден Ленина, его по—прежнему тянуло в науку, этим он и отговаривался.

Спустя две недели после нового назначения Берга Вера Андреевна отправила в Ярославль, где теперь жили ее родители, трех дочерей, а сама не спеша стала заканчивать грозненские дела. Год назад она сделалась заведующей кафедрой русского языка местного пединститута и теперь должна была довести до выпуска своих первых дипломников. Была и еще пара крупных долгов, с которыми следовало рассчитаться; по этой причине с Иосифом они договорились, что она приедет в Саратов только в конце августа, когда детей надо будет определять в школу.

Эту долгую разлуку они оба приняли с пониманием. Первые три—четыре месяца в новой должности у Берга так и так должны были уйти на командировки по заводам—поставщикам, на то, чтобы войти в дело, и, как Иосиф сказал ей еще тогда, сразу после разговора с Молотовым, вряд ли до осени он проведет в Саратове больше недели, зато в Грозный уже в новом качестве он точно попадет несколько раз — и на представление нового начальника промыслов, и по дороге в Баку, и обратно из Баку в Саратов.

После отъезда Иосифа три семьи, с которыми они в Грозном сошлись теснее всего: Нафтали Эсамова, главного санитарного врача республики — его женой два года назад стала пухленькая миленькая Тася Кравец, Верина подруга и обожательница еще с гимназических лет; две другие — председателя арбитражного суда Томкина и заместителя Совнаркома Чечни Закутаева — поддерживали ее как могли. Несмотря на то, что она была очень занята, да и у остальных было немало своей работы, они виделись едва ли не через день, пили вино, веселились и с детьми и сами, играли в фанты, города, испорченный телефон — словом, во все игры, какие знали. Эти месяцы были у нее по—настоящему хорошими; она была счастлива, и когда потом, много лет спустя, думала о том лете, вообще о своем грозненском житье, ничего плохого вспомнить не могла. Наоборот, может быть, впервые за многие годы ей вдруг сделалось не просто легко жить, она чувствовала, что у нее есть надежнейшие тылы, везде рядом с ней хорошо, она окружена этим хорошим со всех сторон и может ничего не бояться.

Выпустив наконец дипломников, Вера, как и собиралась, на две недели поехала в горы к Эсамову. У его ведомства рядом с правительственным санаторием, но выше, уже совсем в горах, было несколько домиков для своих; один заняла она, другой Эсамов, и больше там тогда никого не было, лишь на воскресенье наезжала вся их компания.

Эсамов принадлежал к одному из самых влиятельных чеченских тейпов; кроме того, он был известным в республике поэтом, так что к его отлучкам, к тому, что он может, никого не предупредив, надолго вообще уехать из Грозного, относились спокойно. Помогало и то, что у Эсамова был подчиненный — разумный, практичный человек с той же фамилией, он был в курсе всех дел и легко, если возникала необходимость, замещал своего начальника. Берг, да и не он один, по сему поводу немало посмеивался над Нафтали, говорил, что и когда Эсамов в городе, делами целиком и полностью заправляет его двойник.

Судьба Эсамова даже по тем временам была довольно занятна. В семнадцатом году он служил взводным в шедшей на Петроград “Дикой дивизии”. До этого один из его предков был нукером у Шамиля, и, когда Шамиль сдался и был заключен мир, весь их род снялся с места и переселился в Турцию. Только перед самой смертью отец его вернулся обратно в Чечню. В войну с немцами Нафтали храбро сражался, получил солдатского Георгия; он был вполне лоялен, хотя отец его говорил, что вернулся в Чечню, чтобы мстить, что они — он и шесть его сыновей — возвращаются, чтобы вновь поднять Кавказ против русского царя. Но горы были замирены, воевать никто не хотел, это понял и отец, не завещав им на смертном одре ни мести, ни войны с Россией.

Земли их рода, после того как они перебрались в Турцию, по большей части были захвачены осетинами, и понадобилось немало времени и сил, чтобы их вернуть. Бесконечные стычки, засады, перестрелки, кровники, ищущие твоей жизни, необходимость всегда быть настороже и всегда быть готовым убивать — Нафтали умел это хорошо, но по природе он был человеком скорее мирным и, понимая, что междоусобица будет тянуться год за годом, что кровь рождает кровь, все чаще мечтал куда—нибудь уехать. Свое они вернули еще при жизни отца и постепенно начали становиться на ноги.

Занимались Эсамовы в основном земледелием, но разводили и коней. Старший брат Нафтали — сам он был в семье младшим — выучился этому делу в Аравии, оттуда привез лошадей, и здесь, в России, мечтал о настоящем конном заводе. В общем, они прижились, признали новый порядок настолько, что десятью годами позже, когда началась война с немцами, Нафтали с согласия семьи пошел на нее добровольцем, мечтал дослужиться до старшего офицера и получить дворянство. Он честно и хорошо воевал, но, несмотря на храбрость и многочисленные ранения, его обходили производством, и к семнадцатому году он понял, что так будет и дальше. К нему никто не относился плохо в батальоне, зная Нафтали в деле, его уважали, но все равно он был не свой. В сущности, это было понятно: по—русски он до сих пор говорил неважно, тесно ни с кем не сходился, наоборот, по возможности держался в стороне.

Однажды в Симбирске (это было уже весной семнадцатого года), где он долечивался в госпитале после очередного ранения, его разыскал один дальний родственник, тоже, как и он, потомок сподвижника Шамиля. После поражения имама его отец не ушел в Турцию, наоборот, поступил на русскую службу, крестился и получил дворянство. Выйдя в отставку, он здесь же, под Симбирском, купил себе порядочное имение. Сын его был уже в этой стране как дома. В его поместье Нафтали прожил почти два месяца, чуть ли не ежедневно ходил с хозяином на охоту — у того была отличная псарня. Нафтали и сам скоро полюбил “поле”, собак — вообще привязался к этим местам, не раз думал, что после войны было бы неплохо где—нибудь рядом осесть.

Шла революция, и из Симбирска вместо своей части он попал в “Дикую дивизию”. Когда Корнилов двинул их на Петроград, Эсамов смотрел на все уже настолько по—другому, что взвод, которым он командовал, одним из первых отказался стрелять в рабочих, а потом и вовсе перешел на сторону большевиков. Тогда же Эсамов еще самим Фрунзе был принят в партию и в двадцать первом году, вернувшись наконец домой, стал делать головокружительную карьеру.

Но Нафтали был странный человек: впрочем, может быть, эта странность и спасала его от неприятностей. Судьба вообще — и на фронте, и здесь, в Чечне — его хранила. В республике уже трижды были большие чистки, под нож шло чуть ли не все местное начальство, но он всякий раз уцелевал. То ли у него и вправду был охотничий нюх, то ли еще что, но месяца за два до того, как начинались аресты, он куда—то исчезал, отсутствовал, бывало, и по полгода, а потом привозил с собой какого—нибудь редкого кобелька (с той же страстью, что раньше старший брат — лошадей, он разводил собак), неведомо где и у кого выжившего, и все это сходило Нафтали с рук, списывалось на странности, без которых настоящего поэта быть не может. Никто даже не думал посягать на его место санитарного врача.

Так он и жил все эти годы, постепенно заведя в горах совершенно уникальную охоту. Псарем у него был Михаил, человек того его дальнего родственника из—под Симбирска. Михаила он нашел еще в том же двадцать первом году, в самый разгар страшного голода в Поволжье, откормил, спас и привез с собой на Кавказ. С этим человеком он на равных работал на псарне, с ним же ездил по стране, разыскивая уцелевших в революцию породистых собак. В России его псарня давно уже сделалась знаменита: он дружил и состоял в переписке с Буденным, Ворошиловым, Тухачевским, еще несколькими людьми из Кремля, любившими и понимавшими толк в охоте. С ними он обменивался щенками, не реже чем раз в год все они приезжали к нему в горы охотиться, обычно после кисловодских санаториев; иногда и он охотился с ними в России. Республика очень ценила эти его связи, благодаря им Грозному много чего удавалось получить раньше, а то и вовсе вне всякой очереди. Возможно, московские друзья помогали ему и уцелеть.

Знаменит Эсамов был, между прочим, и тем, что к своим собакам относился до крайности уважительно, звал по фамилии бывших владельцев псарен, никогда не забывал ни титулов, ни чинов. В Грозном считалось, что он делает это в насмешку, но Вера была уверена, что Эсамов просто отчаянно тоскует по той жизни, когда большие охоты были часты и обычны, по жизни, которую ему самому почти не удалось застать.

В горах, где Нафтали проводил едва ли не больше времени, чем в Грозном, он на пару с Михаилом занимался селекцией, учил и натаскивал свору, охотился же сравнительно редко. Слаженные, точные действия собак доставляли ему огромную радость, он буквально ликовал; когда же, наоборот, что—то не ладилось, сразу впадал в совершенный мрак. Михаил знал это и каждый раз принимался втолковывать Эсамову, что только настоящие охоты, только привычка собак к дичи, к погоне, когда они выкладываются до последней капли, может выучить свору. Нафтали понимал это не хуже Михаила и все равно охотился со сворой только если приезжали гости, хотя с ружьем и одной—двумя собаками по—прежнему ходил много.

Несмотря на малую тренированность, охота у него была хорошая, так что приезжие обычно оставались довольны, и все—таки славился он больше как селекционер, чем как охотник. Возможно, ему не хватало азарта, возможно, мешала привычка к одиночеству, но необходимость следить, управлять и направлять огромную свору и добрый десяток охотников чересчур быстро его утомляла. Вера, впрочем, считала, что дело в другом, что для настоящего охотника он слишком боится провалов; и правда, когда его собаки сбивались в кучу, превращаясь в бессмысленно лающую стаю, он даже не пытался ничего поправить, оставлял все на Михаила и, ни с кем не простившись, уезжал обратно в город.

Михаил, как раньше его знал Эсамов, был человеком молчаливым, привыкшим разговаривать разве что с собаками, но здесь, в горах, он, словно вдруг догадавшись, что все то, чем он жил: псарни, своры, гоны, травли — гибнет или уже погибло, решил, что именно он должен сохранить не только собак, но и вообще все, до охоты касающееся. Повторяя своего старого барина даже в интонации, он при полной поддержке Нафтали принимался теоретизировать, рассказывать бесконечные истории и байки. Многое, конечно, было взято им из того, что он сам слышал в молодости, часто и речь была совсем не его, но, бывало, он те же истории рассказывал так, как привык говорить с собаками, и тогда у него получалось на редкость хорошо. Нафтали, хотя и работал с Михаилом почти что на равных, при чужих брал на себя роль барчука, которого умный, много чего повидавший дядька учит уму—разуму. Он вообще всячески выставлял Михаила вперед, так что в том, что тот скоро приобрел славу едва ли не лучшего псаря и все московское начальство стремилось переманить его к себе, нет ничего удивительного. Впрочем, оставаясь с Михаилом на псарне один, Эсамов все равно вел себя с ним как младший.

В Грозном их было четыре семьи, они перезванивались едва ли не каждый день, а раз в неделю, как правило, в субботу, вместе выбирались в горы на шашлык. Душой их компании, без сомнения, была Вера, а мажордомом — Эсамов. Он лично покупал на базаре специи, выбирал и резал барашка, а потом священнодействовал у мангала. Он любил горы, любил все, что делалось под открытым небом, и в этих их вылазках всегда был весел и легок, радовался, как дитя. Пока он жарил мясо, другие обыкновенно уходили на прогулку, но Вера чаще всего оставалась с ним. Никакого напарника ему не требовалось; она помнила, что когда—то, на заре их знакомства, предлагала ему порезать мясо, лук, помидоры, но любую помощь он мягко, боясь ее обидеть, отклонял, и теперь она привыкла, что просто устроится на коврах, которые они привозили из Грозного, и будет смотреть, как он готовит.

Она знала, что в Грозном ему жить совсем не легко, что он вообще человек не городской, это знали и другие, и то, что это было так, — ему, пожалуй, даже помогало. Вера твердо верила, что потому большие чистки и обходили Эсамова стороной, а отнюдь не по причине его московских связей. Все же она боялась за него, чувствовала, что и раньше, и сейчас он висит на волоске — следующая волна арестов может его не миновать.

Стоило им вот так остаться вдвоем, когда ей ничего не мешало, она будто вживую видела, как на весах взвешиваются и эта его странность, и его московские связи; каждый раз чаши медленно ходили вверх—вниз, и все—таки в конце концов получалось, что на этот раз его брать не должны, и она успокаивалась. Она во все это погружалась, потому что боялась, что не сумеет его предупредить, предостеречь, она безумно этого боялась и, увлекшись, почти забывала, что пока он здесь, что он, слава Богу, жив и на свободе. Она забывала, что тут, в горах, всё — его, и он все умеет, знает каждую тропу и каждый источник, знает и травы, и выходы соли, где собирается зверье. Наконец, вспомнив об этом, Вера, словно девочка, радовалась, что ему здесь так хорошо, и спешила сказать Нафтали что—нибудь доброе. Наверное, именно поэтому, когда примерно год назад многим из их маленькой компании стала надоедать обязательность этих выездов: за неделю накапливалось множество дел и с детьми, и других — Вера с такой страстью бросилась защищать субботние шашлыки. И они тогда ей уступили, даже написали конституцию своего маленького кружка, где первым номером шли эти самые поездки в горы.