Читаем Станция Мост онлайн бесплатно

Поезд гремел, стонал, вздрагивал длинным телом. Тот, кто его вёл, делал редкие остановки на неизвестных полустанках и в больших городах. И всё бы ничего, но в мире шла тысячелетняя война Добра со Злом, сильного со слабым, сытого с голодным… Головы летели — только уворачивайся! Люди делали с другими людьми всё, что им только заблагорассудится, вплоть до…

Бог, закрыв глаза руками, ушёл за горизонт и не хотел больше смотреть на Землю и думать о ней. Началась жизнь без Бога.

Сперва этого вроде и не заметили. Так, говорили некоторые… Мол, страшно что-то стало жить, вы не замечаете? Ну да, страшно, отвечали другие, но ведь живы пока…

Я родилась, вышла замуж и жила на такой улице — не передать. Хотя, может, и похуже есть места, но у нас постоянно что-то шелестело, зрело, рвалось и дышало с безумным хрипом и бульканьем!.. Я не о болотных газах, а об отношениях между людьми, из которых потом естественным образом вытекает либо счастье, либо…

Наша улочка славилась кошмарами.

Я и в проводницы пошла, чтобы уехать с глаз подальше.

«Она очень хорошая», — говорила я про свекровь чистую правду.

«Чем это?» — не верили мне.

«Ей можно доверить ребёнка». Мама Лена, царствие ей небесное.

На первый взгляд мой муж выглядел, как херувим с золотыми волосами, и только прожив с ним год, я поняла, что вышла замуж за монстра.

Невозмутимый голубоглазый субъект с лицом ангела начал сдувать с меня пылинки… на пятом месяце беременности. Потом он что-то говорил о прощении…

Я не помню, было ли лето в то время?

Нет. Не было. Шла одна сплошная зима.

Я и проводницей стала в надежде уехать в другой город по пути следования, который полюблю. Но наша улица так просто никого не отпускала. Она держала нас своей гравитацией покрепче ремня безопасности в истребителе «Стеллс».

А может быть, это я себя успокаиваю, что улица виновата, а не моя непрактичность по части устройства личной жизни…

Зелёные холмы за городом шевелились, как звёзды в вечности. Казалось, ещё не было Земли и людей, а холмы, под которыми тлели кости, были на том же самом месте.

Почти все дома в городе стоят на погребальных курганах. Как такое могло произойти? А в жизни вообще много необъяснимого.

Но вроде бы давным-давно здесь жили скифы и мы, кто живёт в этом городе, — их далёкие потомки. Хотя вы в это лучше не верьте: люди сами придумывают много сказок, а потом забывают, что придумали их.

Раньше это место называлось Капище, а Дракиным город стал всего ничего — лет сорок назад, его назвали в честь местного уроженца, который прославился на ниве дипломатической каторги.

Я после развода живу в Бочечках — микрорайоне на северо-западе, а Марина — на Святой улице почти в самом центре города.

У нас непростой городок… В придачу к погребальным курганам он стоит на тектоническом разломе, и археологические плановые экспедиции сменяются десантами любителей биолокации, которых очень легко узнать по рамкам в руках, сверкающим глазам и худобе, как всех фанатиков…

— Хелло, Мурзюкова!

— Хелло, Чаплина!

Это — мы.

Если не вглядываться — я красивая. Особенно по вечерам. Рассказывать про себя — рвать душу. Лучше я расскажу про Маринку…

«У неё что-то очень отвязное в лице», — подумала я, когда мы познакомились. А просто в тот день она застала мужа с соседкой по лестничной клетке…

«Банальный перепих», — кивнула я и закурила. А она просто заходилась, рассказывая, как это было. Эмоции выражались у неё на лице буквально багровым румянцем и вытаращенными глазами. Казалось, чуть-чуть, и она лопнет.

Может, он ей никогда раньше не изменял? Я себя так давно не мучаю. Дочку замуж отдала и живу одна.

Редкая женщина в тридцать три года выглядит как девочка. Чтобы выглядеть как девочка, нужно иметь душу девочки. А это — дар небес.

Марина в хорошие дни выглядела как девчонка. А в редкие, счастливые, напоминала Мэрилин, ту самую Монрушку, которую любил один застреленный президент… Рыжий-рыжий, конопатый…

Мы редко плакали, мы всё больше смеялись, неделями трясясь в нашем скором поезде «Адлер-Москва». Я до замужества работала лаборанткой, а Маринка — астрофизиком. И если бы не новые времена и наши разводы, я всё равно пошла бы, наверное, только в проводницы, ну надоело мне колоть мышей тоненьким шприцом в заднюю лапку, а вот Маринка… Конечно в поезде ей не место. А кому тут место? Но дракинский планетарий накрылся медным тазом ещё в девяносто шестом году, все звездочёты остались без работы.

— Марин, расскажи, — просила я, когда, устав за день, мы закрывались на ночь в проводницкой.

Поезд летел, не касаясь рельсов, в окнах сквозь ночь мелькали столбы и полустанки, а Маринка рассказывала о косморитмологии — науке о катастрофах летательных аппаратов.

Казалось бы, зачем двум проводницам рассуждать за чаем с сушками о космических магнитных полях, которые имеют обыкновение внезапно влиять на лётчика. На какого лётчика?.. А на любого! Да так, что он на несколько минут забывает всё, что умел и знал. И неуправляемый самолёт падает носом или брюхом прямо на землю или в океан…

Всего за год я выучила законы косморитмологии назубок… Ритмы, циклы, влияние даты рождения человека на его программу жизни. Ещё косморитмология прогнозирует аварии в конкретных координатах. У неё очень жёсткие законы, а меня всегда со страшной силой тянуло в оккультизм, поэтому я запоминала всё со скоростью студийного магнитофона.

Казалось бы — зачем?

На самом деле это симптоматично.

Рассуждая о неведомом, напрочь забываешь про собственную жизнь. Очень далёкую от астрофизики.

— Марин, давай откроем салон белой магии, — в сотый раз грезила я и вздыхала: — Заработаем… — И повторяла: — Денег… заработаем.

Марина молча трамбовала грязное бельё в мешки и никак не реагировала на мои слова. Она вообще часто молчала. Зато я разговаривала за нас двоих. Говорила-говорила-говорила… И с пассажирами, и с начальником поезда, и с бригадиром проводниц. У нас проводницами командовал совсем молоденький мальчик с трогательным именем Стасик. Племянник начальника одной из станций по пути следования.

Я работаю в этом поезде почти двадцать лет. Согласитесь, это немало. Лучше сказать — я живу этой работой. То, что Марина не задержится здесь, было ясно с первого дня, когда она с улыбкой Мэрилин вошла в мой прокопчённый вагон. И жизнь всё разложила по полкам с точностью ржавых весов на рынке. В итоге она ушла, а я до сих пор трясусь в своём шестом плацкартном… И уходить пока не собираюсь.

Два уйгура в переходе пели заунывное… В городе, который я воспринимала, как свой родной многие лица стали мне хотя бы шапочно знакомы… Этих двоих… я не знала. Я постояла, слушая скрипку, и вытащила мятую десятку, чтобы кинуть в малиновый живот футляра. Уйгур постарше приподнял шляпу и улыбнулся мне. Хотя… нет, всё было не так… Или — так… Я помню, как дождалась мелодию «Семь сорок», после чего вприпрыжку двинулась по переходу к остановке. Меня обогнал толстощёкий инвалид на костылях. Я обескуражено посмотрела ему вслед и помчалась ещё быстрей. Но… так и не догнала. Автобус уже тронулся, и я едва успела втиснуться в визжащие двери. Инвалид сидел на переднем сиденье и дремал. Нет — он подглядывал за мной одним глазом.

Микрорайон Бочечки, до которого предстояло ехать минут двадцать, в эту ночь казался вымершим. Белая луна освещала несколько пятиэтажек и спуск к реке… Возле тумбы с объявлениями лежала и храпела местная достопримечательность Галя Водопьянова. Я не стала её будить. Только прочитала афишу цирка-шапито «Акробаты братья Лошкины» и уже стала отходить, как услышала:

— Свет, привет! — Это проснулась Галина.

— Гала, — наклонилась я, — вставай, придатки застудишь.

Гала прокашлялась и стала карабкаться по тумбе, чтобы встать.

Я кивнула и быстро пошла к своему дому на самом краю обрыва. Сзади кто-то быстро шёл, щёлкая костяшками пальцев, но я не стала оборачиваться, мне осталось идти… всего минуту…

Уже полминуты…

И — чернота…

Я очнулась… Входная дверь малогабаритки была распахнута, и по комнате гулял ветер. Ключей нигде не было видно, утром я нашла их на полу у самых дверей. Деньги, отложенные на новый телевизор, лежали под скатертью, а кошелёк из кармана исчез. Там была всего тысяча с мелочью.

Я подошла к зеркалу и взглянула на себя. На макушку у меня была нахлобучена какая-то страшная чёрная шапка, от которой несло чужим потом. Я с отвращением сдёрнула её и повертела в руках. Чья-то зимняя вигоневая шапка, мужская к тому же. Я кинула её под ноги и наступила. Мне стало страшно.

Что-то случилось.

Пока я шла от остановки.

Но я не помнила — что?

У меня не было ран, я ощупала руками голову. На лице не было ссадин. На теле — синяков. Но я чувствовала себя избитой… Да, так и было.

Прошла неделя. Я ничего не помнила про ту ночь, но ведь что-то произошло. Я побывала в чьих-то руках…

Именно с этого и началось.

Всё…

Жизнь шла, шла и вдруг дала необъяснимый крен. Что-то произошло, я это почувствовала кожей и болью, да — именно — появилась боль. На то, на что раньше никакой боли не было. Например, на то, что я — одна. Уже много лет.

Только раньше я была согласна с этим.

И вдруг в одну ночь, когда я не владела собой по чьей-то злой воле, вся моя жизнь скатилась с обрыва в овраг. Я вдруг расхотела больше жить. Я почувствовала невыносимое утомление от жизни.

Через неделю я рассказала обо всём Марине. Чаплина слушала, разглядывая лак на ногтях.

— Ты уверена? — спросила она меня. — Ну ты уверена?..

— В чём? — заторопилась я. — В чём? Я же ничего не помню… Я шла домой, было около часа ночи, а потом вдруг очнулась на полу у себя в пять утра…

— Значит, тебя кто-то внёс? — Марина с сомнением посмотрела на мою упитанную фигурку и стала смеяться. — На пятый этаж?

— Да, — кивнула я. — Марин, меня поднять — башенный кран нужен.

— Ну, ты хоть думаешь на кого?..

Но в вагон уже влезал первый пассажир с собакой в наморднике, и мы отложили разговор.

В поезде работать — нервы надо иметь железные, особенно сейчас. Люди словно с цепи сорвались. Так им живётся, что ли?

Вот влез первый пассажир, и первое, что сказал, причём сразу: — Ну, кто со мной спать будет? — Пошутил и пошёл в середину занимать место.

Мы переглянулись. День только начинался.

Через полтора часа поезд, набирая обороты, застучал на юг, а мы присели на полчасика у себя в купе.

У Марины в глазах стояли слёзы. Я с утра заметила их, но меня так волновало то, что случилось со мной, и я даже не поинтересовалась, что с ней.

Густая растительность по краям дороги…

Полустанки. Домики обходчика. Чьи-то избушки и панельные муравейники для людей. Грунтовки и тропинки, по которым ходят одни и те же люди всю свою жизнь. Кирпичные и деревянные вокзалы-вокзалы-вокзалы…

Зачем столько вокзалов на Земле? Чтобы люди садились в поезда и уезжали в дальние дали.

«Не ждали? Встречайте нас!!!»

Без любви в этом мире ничего не делается, а если делается, то наперекосяк.

Когда всё получается — была любовь, а если не было любви — война кривая.

Как-то за один день я потеряла работу, мужа, кошелёк, два колечка, цепочку с крестиком и клипсы за два рубля.

Был вторник и в этом кроется, наверное, какой-то смысл, но я его не уловила.

С утра я поехала за расчётом, получила свои «копейки» и по пути домой зашла в чистый платный туалет. Помню, там пахло кокосом.

Вошла в кабинку. Пусто и светло. Только разоблачилась — мне сверху дали по голове!

Две девы с чёрными волосами и шоколадными губками. Две, их точно было две…

Кошелёк, серёжки, клипсы, обручальное колечко, часы — всё.

Ещё раз дали по голове, показали шприц со «спидозной» иглой, взяли под ручки, довели до моего родного Ярославского вокзала, втолкнули в электричку и — были таковы!

Я сглотнула кровь внутри губ и поехала.

Электричка… В поезде нищая просила денег, я всхлипнула, посмотрела на неё, а она одета лучше меня!

Мне стало весело. Особенно, когда раньше времени пришла домой. Супруг Евгений увлечённо расшатывал нашу супружескую кровать. Соседка стонала.

Повторюсь, был вторник.

Просто день.

Ничто не предвещало такого.

И вот я осталась ни с чем.

Эти разговоры людей, которые сойдут навсегда.

Они чем-то озабочены, эти едущие из своих шепетовок и белых церквей, похожие, как яйца, люди.

Эти голоса мелодичные и грубые, рёв детей, смех молодых мамаш, гоготанье и залпы скандалов каждый день под стук колёс по рельсам, где-то там, внизу…

— Курва! Стоять!! Бояться! — кричал ночью пьяный пассажир с бритой головой. А утром вежливо попросил чая. Глазами луп-луп. — Давай за жизнь поговорим?.. — не унимался до самого Ростова. Спортивные штаны с перхотью. В очках, а за очками не видно глаз. Страшные порой люди ехали.

— … Я — пришелец, — доверительно шепнул мне очень похожий на еврея господин. И повторил: — Я — пришелец, зовите меня Витей.

Когда выходил на своей станции, сунул визитку — Голдзицкий Виктор Ёсипович, коммерческий директор элеватора… Приятно. Вежливый человек.

А что пришелец, так с кем не бывает. Дело молодое.

— Лю-лю? — спросил меня рыжий и рассыпчатый старик ночью, когда весь вагон спал. Еле отбились с Маринкой от охочего до дармового секса дедушки.

И случайные диалоги:

— Сосед убил соседа — жена догадалась!..

— Жена убитого?

— Ну!..

— И что? — А он: «Я скажу, это ты его заказала!.. Мне — семь лет дадут, тебе — пятнадцать!..»

И ещё. Голос древней старухи:

— На меня дьявол вскочил и вцепился мне в горб! Еле прогнала-а-а…

— Где?!

— Та где-где… рази упомнишь!..

В тамбуре:

— Я трезв, — сказал он и упал. Так и ехал, лёжа тушей до самого Коллонтаева. Там его ждали и выгрузили, как родного.

А вчера я услышала диалог… Ехали две женщины, два нижних места в середине вагона, я не смогла их долго рассмотреть, а так хотелось. И голоса…

Иногда человек кричит, лезет тебе на глаза, хамит и даже пытается затеять драку в вагоне… Потом выходит и пропадает с глаз и из памяти навсегда. А этот разговор… меня зацепила пара фраз, сказанных не мне. Они говорили тихо и замолчали, когда я проходила мимо… Я услышала только обрывок в самом начале:

— Этот человек — колдун… он преследовал меня…

Я прислушалась, в вагоне шумно, и они замолчали.

Одна сидела у окна, подперев голову рукой. В сумраке — маленькое лицо в нимбе медных волос. Она протянула билеты, я их взяла и посмотрела в спину лежащей. Тяжёлый торс и толстые вельветовые брюки. Лица не видно, но говорила она.

И уже ночью, когда они выходили на станции Мост, я снова услышала фразу, от которой похолодела. Ведь совсем не часто чьи-то слова задевают так, что знобит от непредназначенных для твоих ушей слов.

— Дверь под железнодорожным мостом. Люк. Проём в мосту, — тихо сказала одна.

Другая повторила:

— Люк.

И у меня сразу в глазах возник Люк. Мысленно я представила высокого француза в кожаных джинсах на русской станции Мост. Но, едва взглянув на пыльный перрон маленькой станции и на усталых попутчиц, сошедших прямо в траву на ремонтируемой платформе, я отогнала все фантазии подальше.