Читаем Спиноза. Жизнь мудреца онлайн бесплатно

Annotation

Перед вами романизированная биография знаменитого философа XVII века, чье учение о свободе стало основой устройства современных демократических обществ.

Каким был этот загадочный полунищий отшельник, отвергающий покровительство могучих монархов, этот отлученный от церкви и считавшийся атеистом вольнодумец, вершиной человеческой мудрости для которого была разумная любовь к Богу? Ответ на этот вопрос дает книга А. Федорова, в которой образ великого мыслителя предстает очищенным от идеологической шелухи, характерной для советской эпохи.

 Александр Федоров

СВЕТ ИСТИНЫ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава  I

Глава II

Глава III

Глава IV

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Краткая библиография

notes

1

 Александр Федоров

СПИНОЗА

Жизнь мудреца

* 

Серия «СЛЕД В ИСТОРИИ»

Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим. Матф., гл. 22, cm. 37

СВЕТ ИСТИНЫ

(вместо предисловия)

Философия — это любовь к мудрости.

В старину философов на Руси называли любомудрами.

Но в чем состоит мудрость?..

В том ли, чтобы силою оружия и вероломством покорить все вершины власти и подчинить себе волю и желания других людей?..

Или в том, чтобы посредством грабежа и обмана добыть для себя изобилие материальных благ, все доступные привилегии и удовольствия, которые дает богатство?..

Или, может быть, в том, чтобы прославиться на весь белый свет и со снисходительным величием внимать восторженным кликам и овациям толп фанатов-поклонников?..

Нет, ни власть, ни богатство, ни всесветная слава не прельстят подлинного мудреца.

Не потому, что он не в состоянии, появись такое стремление, применить свой интеллект и талант для достижения тех целей, которые составляют предел мечтаний непросвещенной черни.

А по той причине, что все эти призрачные блага меркнут в его глазах при свете единственного божества, которому он служит.

Это божество — истина.

Истина — высшая ценность мудреца, и ради ее обретения он готов пожертвовать не только властью, славой, почестями, богатством, женской любовью...

Но даже собственной жизнью.

Ибо, как с горечью отмечал великий мыслитель XX века Альбер Камю, «в истории всегда и неизбежно наступает момент, когда того, кто осмелится сказать, что дважды два — четыре, карают смертью».

Таким верным и бескорыстным служителем истины в XVII веке был Бенедикт Спиноза. Рассуждая о взглядах одного из мудрецов античной Греции Фалеса Милетского, он выделял такие слова древнего философа: «Мудрецы суть друзья богов, а богам принадлежит все. Следовательно, и мудрецам принадлежит все». И добавлял уже от себя: «Вот каким образом этот мудрейший муж сделал себя богатейшим из людей тем, что благородно презирал богатство, вместо того чтобы жадно гоняться за ним. Однако в другой раз он показал, что мудрецы не имеют богатств не в силу необходимости, но по свободному решению».

Те из читателей, кто получал образование в советские времена, помнят, наверное, броский афоризм Карла Маркса из «Тезисов о Фейербахе»: «Философы лишь различным образом объясняли мир — дело же заключается в том, чтобы изменить его». Не в угоду высочайше дозволенным новейшим веяниям опровергать Маркса (как прежде полагалось считать непререкаемым откровением каждое его слово), а лишь из пристрастия к той же истине замечу, что процитированная формула, при всей ее эффектности, не совсем верна. Спиноза, во всяком случае, с ней вряд ли бы согласился, поскольку для него дело заключалось не в том, чтобы изменить мир, а в том, чтобы понять его. Однако ж мир парадоксальным образом менялся под влиянием идей этого кабинетного мыслителя, — но не напрямую, а опосредованно: через изменения в общественном сознании.

И нынешняя модель западной цивилизации (которую так безуспешно пытается примерить на себя современная Россия) во многом стоит на фундаментальных идеях, впервые провозглашенных Спинозой.

В самом деле, если рассмотреть основные прагматические постулаты, составляющие основу западной цивилизации, то все они корнями уходят в философскую систему Спинозы.

Как известно, демократические общества отказались от надежд улучшить человеческую природу и признали, что человек в естественных своих проявлениях эгоистичен, стремится единственно к собственной выгоде и безудержен в своих притязаниях на первенство среди себе подобных. Отсюда главная ценность западного человека — свобода. Но стабильность либерального социума обеспечивается тем, что «свобода одного заканчивается там, где начинается свобода другого». Кто устанавливает границу между ними? — Закон. Что такое закон по своей сути? Договор о сделке. Кто обеспечивает его соблюдение? Система государственной власти. Не забудем еще о христианской морали (даже на долларовой купюре отштамповано: «В Бога мы верим»). Но — власть церкви распространяется только на души. Государство и церковь — институты несоприкасающиеся. Короче — «Кесарю — кесарево, а Богу — Богово».

Все это и есть практическая реализация идей Бенедикта Спинозы, сформулированных еще в XVII веке. Тех идей, за которые при жизни он был подвергнут гонениям и преследованиям.

Что же представляла собой такая загадочная, если принимать во внимание судьбу его идей, и столь не блистательная в своей бытовой простоте жизнь этого необычного человека?

В Спинозе все оригинально и неповторимо: и сама его личность, и его философские взгляды, и слог его сочинений. Но еще оригинальней, еще загадочней его жизнь.

Отверженный современниками, не нашедший признания при жизни ни у кого, кроме нескольких человек, он сходит в могилу практически неизвестным никому и исчезает из людской памяти на целое столетие. Но, когда столетие минует, тень Спинозы, будто по волшебству, вызывается из гроба, воскресает среди далеких потомков, и забытое имя покрывается блеском невиданной славы.

Все просвещенные люди с жадностью бросаются читать его «Этику», надеясь открыть в ней для себя новый мир, новые горизонты, новую, дотоле неведомую область знания. Философская система Спинозы проникает в Германию, а оттуда в течение полувека распространяется по всей Европе, находя пылкое признание у Гете, Лессинга, Гердера, Гейне и многих других.

Этот безукоризненный мыслитель, вызывавший у людей полярно противоположные чувства и оценки — от почтительного преклонения до биологической ненависти — и дававший повод одним видеть в нем атеиста, а другим — возводить его в ранг святого, этот единственный в своем роде человек замечателен еще и тем, что никогда прежде жизнь философа и писателя не была так неразрывно слита с его творениями; никогда еще дух, пронизывающий эти творения, не получал такого полного выражения в индивидуальной жизни их автора.

Характер Спинозы, его несчастливая личная жизнь и положение изгоя в окружающем мире во многом являются ключом к пониманию его философской системы.

Его жизнь — это образец полного сочетания в единой личности индивидуальной и общечеловеческой природы, смертного индивидуума и бессмертного мыслителя.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ВЫБОР ПУТИ

Глава  I

ОТЛУЧЕНИЕ

1

Двадцать седьмого июля в лето от Рождества Христова одна тысяча шестьсот пятьдесят шестое в еврейском квартале Фляенбург голландского города Амстердама царило необычное оживление. Десятки жителей квартала, поодиночке, парами и целыми семьями, тянулись ко входу в величественное здание синагоги.

Время приближалось к полудню, и пасмурный день по мере того, как увеличивалась толпа у входа в иудейский храм, становился все темнее и мрачнее: наползающие со стороны Северного моря тучи постепенно сгущались, и во влажном воздухе усиливалась духота, но, казалось, приближающаяся гроза никого не беспокоила — настолько все были поглощены предвкушением действа, которое ровно в двенадцать часов дня должно было начаться в синагоге.

Среди единоверцев и земляков попадались и обитатели других кварталов города; вероятно, предстоявшее событие интересовало и их. Они, подходя к дверям синагоги, с любопытством и плохо скрытым негодованием бросали неприязненные взгляды на высокого человека лет сорока пяти со строгим и мужественным лицом, обрамленным бородой с серебряными нитями проседи, и шепотом обменивались между собой замечаниями в его адрес.

Бородач держал за руку девочку лет двенадцати, которая с напряженным вниманием всматривалась в лица подходивших людей. Девочка была высокой и белокурой, ее простое, но с живыми и выразительными глазами лицо было осыпано бледными веснушками.

— Папа! — обратилась девочка к бородатому мужчине.

Он склонился к ней.

— Когда это начнется? — спросила она вполголоса.

— Через несколько минут.

— А его все нет.

— Я надеюсь, что он и не придет, — отозвался отец девочки. — И правильно сделает. А нам пора, если мы хотим все увидеть и услышать.

И он вместе с дочерью вошел в дверь.

2

Внутри стоял полумрак и пахло воском. Когда глаза привыкли к темноте, девочка разглядела, что находится в огромном помещении, своды которого скрывались высоко-высоко над ее головой, опираясь на четыре колоссальные колонны. Синагога была полна людей, и их приглушенный говор призрачным эхом отражался от потолка. Ей стало жутковато, будто заблудилась в темном лесу, и она крепче сжала руку отца.

Они нашли себе место у стены, откуда из-за спин людей девочке почти не видна была кафедра, располагавшаяся в центре зала. Она поерзала, надеясь устроиться так, чтобы увидеть больше, но это не дало желаемого результата, и девочка, вздохнув, оперлась на стену спиной и прикрыла глаза, обратившись в слух.

Волна приглушенных голосов всколыхнулась и смолкла.

— Главный актер прибыл, — шепнул дочери отец, склонившись к ее уху. — Спектакль сейчас начнется. Может, поднять тебя на руках?

— Нет, — ответила она. — Я буду только слушать.

В этот момент стены зала озарились зловещим светом факелов и раздались грозные заунывные звуки рога.

Ропот священного ужаса пробежал по рядам присутствующих.

В образовавшийся просвет между спинами впереди стоящих людей девочка увидела в колеблющемся свете факелов возвышающуюся над кафедрой седовласую голову с горбатым носом, увеличенная тень от которой гигантской летучей мышью промелькнула в верхней части противоположной стены. Человек за кафедрой показался ей похожим на злого колдуна, и она в страхе спросила у отца:

— Кто это?

— Ицхок Абоав де Фонсеко, старейший из членов духовного правления еврейской общины — магамада, как это у них называется, — ответил отец девочки. — Он десять лет наставлял на путь истинный своих единоверцев в Бразилии, а теперь вот и к нам поспел как раз вовремя.

Голос Абоава прозвучал как надтреснутый колокол и гулко отдался под сводами зала.

— Члены духовного правления магамада, — начал он, — объявляют, что, будучи давно уже поставленными в известность о безбожии и богопротивных мнениях и поступках Баруха д’Эспинозы и неоднократно пытавшись отклонить его от дурного пути, но не преуспев в этом, а, напротив, ежедневно убеждаясь сами и через многих достоверных свидетелей, изобличавших его и показывавших на него, в его странных ересях, доказанных словами и поступками его и удостоверенных теми свидетелями в присутствии означенного д’Эспинозы, и ввиду того, что все это исследовано в присутствии мудрецов, — с общего согласия постановили наложить на д’Эспинозу печать отвержения и предать его отлучению и исключению из среды Израиля, отлучая его теперь по следующей анафеме...

Абоав сделал многозначительную паузу, чтобы подчеркнуть значение того, что последует далее, и толпа издала общий вздох, выражавший единый для всех душевный трепет.

Девочка судорожно вцепилась в руку отца.

Тот, чтобы успокоить ребенка, обнял ее за плечи и привлек к себе.

Долгая пауза истекла, и старейший член магам ада продолжил:

— По произволению ангелов и приговору святых отлучаем, отвергаем и предаем осуждению и проклятию Баруха д’Эспинозу с согласия Бога Благословенного и полномочия синагогального трибунала и всей святой общины, пред священными книгами Торы с шестьюстами тринадцатью в них начертанными предписаниями, тому проклятию, которым Иисус Навин проклял Иерихон, тому проклятию, которое Елисей нарек над отроками, и всем тем проклятиям, которые написаны в книге законов: да будет он проклят днем и ночью, да будет проклят, когда ложится и когда встает, да будет проклят при выходе и входе! Да не простит ему Адонай вовеки! Да разразятся против него Его гнев и Его мщение над этим человеком и да тяготят над ним все те проклятия, которые записаны в книге законов. Да сотрет Адонай его имя с лица земли и отторгнет его на погибель от всех колен израилевых со всеми проклятиями твердыни небесной, которые записаны в книге законов! Вы же, твердо держащиеся Адоная, нашего Бога, все вы ныне да здравствуете! Упреждаем не входить с ним ни устно, ни письменно в сношения, — не оказывать ему какую-либо услугу, не проживать с ним под одним кровом, не подходить к нему ближе, чем на четыре локтя расстояния, не читать ничего, написанного им или о нем.

По окончании чтения анафемы раввин потушил факелы, как бы давая этим понять, что с этого момента отлученный предоставлен своему собственному разуму и лишен божественного света религии и небесной благодати.

Затем свечи были опрокинуты, и тающий воск капля за каплей стал стекать в огромный сосуд, наполненный красной жидкостью. Наконец их совсем потушили, погрузив в жидкость, и среди наступившей тьмы собрание громким молитвенным воплем выразило свое отвращение к отщепенцу.

— Что это красное в сосудах? — спросила подавленная увиденным и услышанным девочка, когда они с отцом вышли на площадь перед синагогой.

— Кровь нераскаявшегося грешника, — с брезгливостью в голосе ответил седобородый мужчина. — Эти суеверные недоумки думают, что своими жалкими свечками выжгли ее дотла.

3