Читаем Спасите наши туши! онлайн бесплатно
Спасите наши туши!
«Библиотека Крокодила» — это серия брошюр, подготовленных редакцией известного сатирического журнала «Крокодил». Каждый выпуск серии, за исключением немногих, представляет собой авторский сборник, содержащий сатирические и юмористические произведения: стихи, рассказы, очерки, фельетоны и т. д.
Прочее / Юмор / Прочий юмор / Газеты и журналыAnnotation
«Библиотека Крокодила» — это серия брошюр, подготовленных редакцией известного сатирического журнала «Крокодил». Каждый выпуск серии, за исключением немногих, представляет собой авторский сборник, содержащий сатирические и юмористические произведения: стихи, рассказы, очерки, фельетоны и т. д.
booktracker.org
ОСЕЧКА
ШАБАШ НЕЧИСТЫХ
ПОСЛЕДНЕЕ МОКРОЕ ДЕЛО
НА ДНЕ
ПОНЕДЕЛЬНИК НАЧИНАЕТСЯ В СУББОТУ
КОСЬКИНА АМНИСТИЯ
ЖЕЛЕЗНЫЙ ПАРЕНЬ
РЕКА, ТЕКУЩАЯ «НАЛЕВО»
САПОГИ «ВСМЯТКУ»
Более подробно о серии
INFO
Станислав ПЕСТОВ
СПАСИТЕ
НАШИ ТУШИ!
Рисунки Г. ОГОРОДНИКОВА
Библиотека Крокодила № 3. 1984 г.
Так уж случилось, что, будучи по образованию физиком, автора угораздило стать как бы лириком. И со временем, изучая окружающий мир и самого себя, автор пришел к выводу, что это раздвоение не единственное.
С одной стороны, автор обожает природу — цветочки, ягодки, птичек и зверушек, а с другой — эту природу как бы уничтожает, время от времени собирая цветочки, кушая ягодки и добывая на охоте зверушек.
Вот и в этой книжке автор собирался воспеть самую древнюю страсть человеческую — охоту, а также самых правдивых рассказчиков — охотников, да вышло как бы наоборот — сплошь браконьеры и вруны, несущие дичь.
Впрочем, автор вовремя спохватился. И во второй части книжки «лирические» рассказы уступили место «экономическим» фельетонам.
Автор обещает впредь подобного не допускать.
ОСЕЧКА
Семен Елистратов, известный всей деревне своим прозвищем «санитар стола», жалобил собравшихся в курилке механизаторов слезными разговорами о здоровье матери.
— Уж не меня, а бога просит старуха свежей рыбки отведать в последние свои денечки… Свез бы кто в Сырую балку за высоковольткой. Место я там одно знаю. Красноперку, подлещика мешками можно таскать, а уж про плотву и говорить не буду. Ну? Славяне?
— Брат Митька помирает, ухи просит… — голосом генеральского денщика из кинофильма «Чапаев» передразнил Семена тракторист Беспадов и, хлопнув дверью, вышел из курилки.
Кому в деревне не было известно, что вся забота Елистратова о своей старухе сводилась к одной лишь кривобокой татуировке на руке «Не забуду мать родную»? Совершенно бесполезно было «матери родной» упросить Семена вспахать ей огород или на зиму дровец заготовить; если б не сосед Беспалов, не известно, как выкручивалась бы она на свою маленькую пенсию.
Зато уму непостижимо — какое было чутье у Елистратова на дармовую выпивку. Дед Макар только со старухой своей обговорил в пятницу вечером, как бы зарезать и сдать бычка, а уж утром в субботу ломился в двери Семен Елистратов.
— Куда Макар телят не гонял? — гоготал он, вынимая оселок и охотничий нож, и сам же отвечал: — В заготскот! А куда свою старуху не гонял? А поди в магазин, за косорыловкой?
Семен шел с дедом резать и разделывать скотину, на что он был великий и непревзойденный мастер, а Макарова старуха, вздыхая, пересчитывала рубли и отправлялась за первой бутылкой…
И вот таким манером, как общественная повинность, налагаемая на каждый бражный двор, кочевал по избам Семен, везде поспевая на именины, свадьбу, поминки. И уже ниоткуда не уходил до самого конца, пока не добирал последний глоток застольного зелья.
В ту пору в моду вошла забота о волках. По телевизору и в журналах стали расхваливать этого разбойника за его «санитарные» обязанности в лесу — подбирать и доедать больную и полуживую дичь, якобы спасая остальную тем самым от распространения заразы. Мужики только посмеивались над этими учеными затеями — на памяти были еще времена, когда в каждом дворе табунилась скотина, и не проходило недели, чтобы лесные бандиты не порезали десяток овец, а то и телку…
И как-то сразу, сейчас и не упомнишь, кто первый придумал — вероятно, многим пришло в голову такое сравнение — стали втихую сначала, потом уж открыто звать Елистратова «санитаром стола».
А может, и не только застольные подвиги Семена были причиной этого прозвища. Известен был он еще как лютой жадности охотник, хотя язык с трудом поворачивался у односельчан называть его охотником — скорее добытчиком. Замучился егерь Порфирьевич составлять на него протоколы и конфисковывать награбленное в лесу добро. То тетеревов, ночующих под снегом, начнет вылавливать сачком или сетями, то зайцев на озимях слепить мотоциклетной фарой…
Стали бояться с ним вместе в лес ходить — непременно в какую-нибудь историю втравит, если не соучастником, то свидетелем будешь числиться…
Только Митяй — шофер молоковоза, парень беззаботный и маленько безалаберный-клюнул нынче на рыбную приманку. До смерти не хотелось ему копать в своем огороде картошку, потому рад был сбежать Митяй от домашней работы на рыбалку.
— Только на кой леший нам машина? — спрашивал Митяй Елистратова. — До той Сырой балки ходу полверсты всего…
— Тихо ты, дурья башка! — Семен схватил Митяя за пуговицу фуфайки и потянул его за угол сарая. — Сколько в твою цистерну рыбы войдет?
— Да тонны две с гаком…
— То-то, что с гаком. А теперь сообрази — если цистерну с рыбой в город да по рублю килограмм пустить?
— Так молоко потом рыбой же вонять будет…
— А тебе пить его, что ли? — удивился Елистратов. — Давай заводи и огородами катись к стройплощадке, насос там захватим.
…Лихо объезжая лужи и колдобины на лесной дороге, натужно — чуть ли не до скрипа мозгов в черепной коробке — силился сообразить Митяй, где возьмут они такую прорву рыбы. Есть, конечно, в Сырой балке два пруда, разделенных между собой дамбой — по ней давно уже проложили насыпную дорогу. И рыбы пропасть в этих двух прудах, но столько под водой поваленных деревьев и коряг, что ни сетью, ни тем более бреднем туда не сунуться, иначе давно бы уж Елистратов все выцедил…
И только когда поставили привезенный насос на дамбу и Елистратов, опустив насосные рукава в пруды по разные стороны дороги, завел стрекочущий насос, начал Митяй потихоньку постигать тайну елистратовой стратегии.
«Вона, чо удумал, — внутренне холодея от грандиозности масштабов операции, соображал Митяй, — хотит из энтого пруда воду в другой перекачать, штоб по суху рыбу грести…»
— Ты чего рот разинул? — крикнул на него деловитый Семен. — Скачи в город по этому вот адресочку — там дружок мой обретается, мы с ним раньше лес вместе рубили. Обскажешь ему насчет нашей, рыбалки. Пусть готовится к приему товара.
…Когда вернули Митяй назад, не узнал он местности. В откачанном пруду судорожно билась, сверкала серебром разнокалиберная рыба, скопившаяся в ямках и бочажках, лещи, белые жирные караси, сазаны, язи — сердце запрыгало у Митяя при виде такого богатства.
По дну пруда, чавкая илом, ползал, преодолевая коряги, Елистратов.
— Нету, Митяй, такой кладовой у природы, — кричал возбужденный Семен, — для которой бы санитар Елистратов не подобрал отмычки.
И с разгону, в боевом задоре метнулся Семен под большой завал из бревен и коряг, где бился в мутной луже здоровенный сом.
— Давай бензовоз свой спускай на дно, — услышал Митяй из-под завала команду добытчика. — Подручней будет и быстрей грузить товар.
Митяй осторожно подогнал машину к самому завалу, чуть не вывалив из кабины ящики с карбидом, которые ему передали для газосварщика и так остались забытыми в кабине.
— Найди ключ на тридцать два или поболе, — раздался опять голос Семена.
Плохо понимая, что там собирается отвинчивать Семен у сома, сунул Митяй ему ключ и тут же услыхал тошнотворный звук — «хрясь»!
— Жизнь и на самом деле бьет ключом, — донесся из глубины голос Елистратова, но едва расслышал его Митяй из-за внезапно накатившегося водопадного шума.
Он задрал вверх голову и побледнел. По размытой дамбе прямо к ним катился мутный и пенящийся поток воды. Видно, переполненный потусторонний пруд своим давлением сначала потихоньку — незаметно для них, — а потом и разом прорвал насыпную плотину и теперь с ревом возвращал похищенную у его соседа воду.
— Семен!!! Сматывай удочки! — дурным голосом завопил Митяй, но вместо самого Елистратова до него донесся еле слышимый сквозь шум воды голос санитара.
— Слышь, Митяй! Зацепился
Глядя, как быстро прибывает вода, заметался Митяй щуренком между затапливаемой машиной и погибающим Елистратовым. Он попробовал было растащить коряги, но те сцепились, как спруты, и не стронулись с места. Митяй нащупал под корягами фуфайку Елистратова и что есть силы потянул вверх — в руках у него оказался лишь кусок воротника.
А вода все подымалась и скрывала под собой тело Елистратова.
— Шланг… шланг сунь… мне в рот, — как будто донеслось из глубин.
Митяй кинулся чуть не вплавь в кабину, выдернул из-под сиденья шланг для заправки бензина и сунул один его конец в скрывающуюся под водой пасть взломщика кладовых природы. Другой конец он задрал вверх, но вода была уже и ему по грудь, поэтому Митяй забрался, не выпуская шланга, на крышу кабины и тут только услышал сердитое бульканье заливаемого водой карбида. Шел из карбида хорошо знакомый, резкий и противный запах ацетилена, и не было от него спасения.
Митяй наклонился ухом к концу шланга и послушал хриплое дыхание Елистратова.
«Как вроде на корабле, — подумалось Митяю, который отслужил срочную на флоте, — я за капитана, а он — в трюме, у дизеля». Вода перестала уже прибывать, но Митяю все равно было до невыносимости скучно.
В это время «из трюма» глухим голосом водяного заговорил Елистратов.
«Привяжи шланг… дуй в деревню… за трактором», — стонал мастер отмычки.
Митяй замотал конец шланга, надул запасную камеру и, екнув селезенкой, кинулся с крыши кабины в холодную, обжигающую воду, мстившую им обоим за нарушенное спокойствие…
Когда взломщика кладовых вытащили трактором, он весь переливался сине-зелеными оттенками от ацетилена, ила и низкотемпературных водных процедур. В одной руке он сжимал ключ на тридцать два, другой вцепился в жабру сома. Тихо икая, он постоял несколько секунд на берегу и, вдруг внезапно как будто- что-то вспомнив, кинулся карабкаться вверх по дамбе.
…— Эх, «санитар»! — жаловался потом Митяй, — обещал ресторан в городе снять, всех оттель выгнать и неделю гудеть! Вот и верь после этого людям!
ШАБАШ НЕЧИСТЫХ
Багровое солнце застыло на краю горизонта, как бы раздумывая — садиться ему или погреть еще немного земной шар и его уставшее за день население. Радуясь ласковому теплу
…Из-за куста трилистника выпуклый лягушачий глаз с явным подозрением разглядывал суетящихся людей вокруг дымящегося костра. Семен Елистратов угощал приехавших из города соучастников шашлыком из собачатины. Отчаявшись похитить барашка из частного стада, он махнул рукой на возвышенные гастрономические запросы гостей и втихомолку от них зарезал и лихо ободрал глупую и жирную собачку дачников Перепоевых.
Бесславный конец перепоевской собаки — курцхара Тимки — был, по-видимому, предрешен в тот момент, когда хозяева решили вывезти его на лето в деревню. Лишенный насильственным образом самых привлекательных мужских качеств, перекормленный Тимка не пользовался интересом и успехом у прекрасной половины собачьего общества. А со второй половиной дела обстояли совсем скверно.
Среди устоявшейся иерархии деревенского собачьего коллектива давно было определено — кто кому уступает дорогу, с поджатым хвостом или без такового, на кого можно гавкнуть, а на кого лишь глухо заворчать.
Правом первой кости в деревне, безусловно, владел пастуший пес Полкан, считалось дурным тоном даже поднимать вопрос о его диктаторстве. В припадке тоскливого воя Полкан мог взять такую окрашенную замогильными обертонами ноту, что стыла кровь в говяжьих жилах у совхозного бугая Трошки. А ведь приходилось Трошке бывать в самых страшных переплетах — вместе с Полканом им пришлось как-то отбиваться от напавшей на совхозное стадо волчицы с необученным выводком. Пока Трошка исступленно гонялся за матерой волчицей, Полкан сумел придушить двух молодых волчат, чем принес немалую славу пастуху Никанору. Храбрый на домашней завалинке, ковбой Никанор оказался труслив на деле и во время волчьей вылазки отсиживался на жидкой осинке, которая вся трепетала от бившей Никанора дрожи. К концу баталии Никанор вовсе ослаб и свалился с осинки, придавив собою двух ярок и, еще более чем Никанор, напуганного барана. От такой напасти ошалевший баран кинулся, не разбирая дороги, прямо в самое пекло, чем привел в полное замешательство слегка помятую Трошкой волчицу и ее серое потомство. Решив, что их дела совсем плохи, если бараны первыми нахально нападают и сбивают с ног волков, лесные «санитары» кинулись в кусты, оставив на поле боя две трофейные шкуры. Ковбой Никанор — приписал, конечно, эти успехи личной храбрости и силе удара своего кнута, бросив тем самым тень на верного и храброго пса.
И надо же было случиться, чтобы городской курцхар Тимка, потерявший главные качества обольстителя, но не бросивший тем не менее блудливые манеры обращения, повстречался впервые Полкану в тот момент, когда Тимка пытался втереться в доверие полкановского гарема. Разогнавшись до скорости, граничащей с первой космической, пастуший пес сообщил курцхару импульс, от которого повалился по принципу «домино» весь уличный забор.
Тимкин позор докатился до самых захудалых конуришек, и ни одна завалящая дворняга не упускала возможности потрепать и повалять в дорожной пыли перепоевского кобеля. Для него деревенские собаки пренебрегли даже традиционным правилом — по неписаным обычаям считалось неприличным выяснять собачьи отношения в присутствии хозяев. Тимку кусали и драли при первом же удобном случае даже недоросли-щенки, и был замечен момент, когда он стремительно удирал от жаждавшего крови Макарова петуха.
Перед Елистратовым Тимка предстал в тот момент, когда душегуб Семен плелся с мешком по дороге, сглатывая обильную слюну, выделявшуюся в предчувствии скорой выпивки.
Собственно говоря, перед Елистратовым предстала лишь одна половина туловища, вторая половина курцхара находилась по другую сторону забора, разделявшего своей дырой переднюю и тыльную части корпуса кобеля. Видать, не выдержав побоев и укусов сородичей, всеобщего презрения и издевательств со стороны любой деревенской твари, Тимка решил выместить злобу на подвернувшейся кошке и, погнавшись за ней, заклинился в заборной дыре. Откормленный зад не позволял ему продвинуться вперед, а вернуться назад не было сил — задние ноги повисли в воздухе, не доставая до земли.
