Читаем Совсем чужие онлайн бесплатно

Солнце заволакивалось серыми облаками. Они плыли от самого горизонта нескончаемой чередой.

По небу облака, а по челу думы. Девушка в белой блузке и клетчатой юбке с озабоченным лицом, свернув с дороги, по жнивью вышла к пруду. В руках у нее газеты и связанные бечевкой книги.

Пруд с длинными высохшими усынками спрятался среди высоких берегов. Только подойдя к нему близко, увидишь зеленую лощину, воды пруда и вдалеке — крутую плотину.

Когда-то рядом с прудом стояла княжеская кирпичная конюшня, а вокруг расстилалась дикая степь. Князь с гостями приезжал сюда охотиться на волков. Их много было в разбросанных по степи небольших лесах, заросших кустами терна, малины, смородины. Мужики с криком и гамом гнали волков из леса в степь, а там их преследовали на застоявшихся конях охотники, травили собаками, ловили арканами. Взятых живьем везли к князю в имение, в его собственный зоопарк.

Давно уже степь не служит барским прихотям. Ее заставили родить хлеба. От княжеской конюшни сохранились лишь развалины. Теперь не нагоняют тоску своим протяжным завыванием и волки. Перевелись за ненадобностью.

После войны возле плотины построили птицеферму. Гуси и утки от берега и до берега заполонили пруд, неугомонным гоготаньем оглашают окрестность.

Проходя мимо развалин княжеской конюшни, заросших бурьяном, Марина остановилась и с любопытством посмотрела на эти жалкие остатки барской старины. Она знала, да и кто не знал в селе, как в старинные времена бесчинствовали князь и княжичи. Марине пришел на память страшный случай. Красивая, молодая Таня Быстрова наложила руки на себя из-за барской ласки. «То была неволя, — подумала Марина, — а кто меня-то, дуру, неволил?»

Марина идет на птицеферму. От сильного ветра трепыхается ее широкая юбка, оголяя загорелые стройные ноги. Искоса поглядывая на мальчишек, облепивших берег пруда, она газетами прижала к ноге юбку. Вдоль по берегу шагают телеграфные столбы, поднимаясь на бугры и скрываясь в лощинах. Уныло гудят провисшие между ними провода. Босой чернявый мальчишка, пасущий телят, приложился ухом к столбу, слушает песнь ветра: «Живу-у-у, живу-у-у…» Посмотрела Марина: «Вот чудак, будто радио слушает. Даже про телят забыл».

У камыша ребятишки часто взмахивают удочками, перебрасывая лески поглубже: сильная волна прибивает поплавки к самому берегу.

На птицеферме девушку встретили молодые веселые работницы:

— Мариночка, здравствуй!

Девушка раздала книги и газеты и, перевернув стоявшее рядом цинковое ведро, села на его днище. В другое время она почитала бы работницам газеты, книгу, а сейчас отвела глаза в сторону, примолкла.

— Что с тобой? — подойдя к ней, тихо спросила остроносая и конопатенькая, впрочем не дурная, Люба Шикова. — Ты устала иль нездоровится?

— Устала, — стараясь поскорее отделаться от подруги, ответила Марина.

— А чего же ты мне «Угрюм-реку» не принесла? — с обидой обратилась к ней Нина Бочарова.

— Забыла я, — призналась Марина.

— Про ребят не забываешь, а про нас забыла, — кольнула ее Нина и, вытерев о цветастое ситцевое платье яблоко, аппетитно захрустела.

Девушки заулыбались. Они знали, что Нина ревнует Григория к Марине. Словоохотливая Люба, подмигнув, весело заговорила:

— Поехала я с Гришей сдавать гусей. По дороге догнали старушку. Гриша говорит ей: «Садись, бабушка, подброшу». А она затрясла головой: «Спасибо, сынок, сам подбрасывайся. А мне поскорей надо». И не села. Отъехали мы метров сто, колесо возьми и лопни. Пока Гриша чинил, бабка дошла до дома.

— Анекдот, — сквозь смех заметила Нина.

— Нет, правда, девчата, — уверяла Люба.

«А мне больше не смеяться», — пронеслось у Марины в голове. Она чувствовала себя здесь совсем лишней. Ей хотелось уйти, где-нибудь в укромном месте остаться наедине.

— Довела Марина Григория до ручки, — замети ла Нина.

— С чего ты взяла? — грустно спросила Марина и встала. — Сама сохнешь по нем, так думаешь — и все от него без ума.

Попрощавшись с подругами, Марина пошла домой. Долго ее преследовал нудный скрип качающейся от ветра калитки птицефермы.

На жнивье ветер вздыбил кучу соломы. О доски мостика на пруду гулко стучали волны. Мальчишки поспешно свертывали лески.

За прудом Марина повернула к картофельному полю. Спотыкаясь о комья земли, она подошла к опушке леса. Навстречу ей хлынул хвойный аромат.

Лес, встревоженный ветром, шумел. Низом пролетели касатки и скрылись за кустом.

«Счастье, как птица: мелькнет крылышком — и нет его, — сравнила Марина. — Все его ищут, а редко кто находит. Счастье только улыбнулось. А за эту улыбку теперь расплачивайся чем хочешь, хоть слезами, хоть самой жизнью…»

Миновав ельник, Марина вышла на поляну, заросшую ежевикой и густым папоротником, огляделась. «Вот оно гибельное место. Сюда я пришла радостной, а ушла в слезах…»

Она обогнула кусты орешника и по едва заметной среди крапивы тропинке пошла скорым шагом. Высокие стебли с зелеными цветками топорщились на пути, обжигали лицо, шею, руки. Но это, казалось, не причиняло девушке боли. Жгучая боль была в груди: сердце терзала безысходная тоска. Тропинка вывела Марину к реке.

На высоком подмытом водой песчаном берегу с обнаженными корнями одиноко стояла сосна. «Держится еще, — удивилась Марина. — Так и человек. Жизнь иногда у него упирается в тупик, а он еще на что-то надеется…»

За сосной русло реки изгибалось петлей и поворачивало к утонувшему в зелени селу. Там, в Желудевке, летом царит знойная тишина, старики дремлют на завалинках, в лопухах текают цыплята, на широком проулке глухо стонут от жары разомлевшие поросята, около которых валяются опрокинутые пустые чугунки.

К домам примыкают сараи с соломенными крышами, а за ними спускаются к реке огороды, отделенные друг от друга стежками. Стежки выходят к берегу, у которого то тут, то там качаются на воде лодки, прикрученные железными цепями к спицам старых колес от трактора и жатки.

В изгибе реки склонились над водой ивы. Там и нашла себе приют девушка. Сев на землю в зарослях молодого ивняка, она склонила голову на грудь.

За серыми облаками потянулись темные тучи. Они грузно выползали из-за леса и зловеще стелились над землей. Порывистый ветер прижимал траву, полоскал в воде низко свисавшие ветви ивы, трепал длинные черные волосы девушки. Ее большие глаза из-под вздрагивавших век неподвижно уставились на холодные волны реки.

«Броситься сейчас в реку, и конец всем мученьям, — вдруг мелькнуло у девушки в голове. — Найдут, поплачут и похоронят рядом с отцом на кургане…»

Вокруг потемнело, и стало прохладно. По берегу пронесся вихрь. За рекой вдруг прорезала темноту неба зигзагообразная огненная линия, и от раската грома загудела земля. Дождь широкой полосой приближался с поля. Достигнув реки, застучал крупными частыми каплями. Река от дождя шумела. Пузыри плыли по воде, лопаясь и вновь рождаясь.

Девушка встала, медленно побрела по размытой дождем скользкой дороге.

Из-за кургана, на котором похоронен отец Марины, выскочил грузовик и вскоре догнал ее. Шофер, открыв дверцу, блеснул синевой глаз, крикнул:

— Марина, садись!

Девушка равнодушно взглянула на Григория. Никого она сейчас не хотела видеть, не нуждалась ни в чьей помощи и заботе. Губы ее презрительно сморщились, голос еле слышно задрожал:

— Спасибо. Мокрому дождь не помеха.

Но шофер, подъехав ближе, вышел из машины, схватил девушку за руку.

— Лезь в кабину! Слышишь?

С полным безразличием ко всему происходящему Марина открыла дверцу, медленно и неохотно влезла в кабину.

— Ну вот и хорошо! — воскликнул радостно шофер, хлюпая по жидкой грязи сапогами.

Сев в машину, Марина достала из кармана юбки зеркальце. В нем она увидела мокрое, с растрепанными волосами какое-то чужое, страдальческое лицо. Инстинктивно она потянулась к своей помятой прическе, но тут же опустила руку: «Не все ли равно!»

Шофер хлопнул дверцей, скрипнул рычагом и дал газ. Приподняв козырек серой с васильковыми точками фуражки, приглушенно, стеснительно спросил:

— Грустишь, Мариночка?

Вдали заиграла переливающимся светом радуга.

«Надо ему, выясняет, — недовольно отметила про себя девушка. — Неужели он на меня не злится?» Она склонила голову, тыльной стороной руки вытерла мокрый лоб, поправила прическу. Она поняла, что еще интересует его. Это смягчало ее ожесточенность, согревало душу. А радушная открытая улыбка шофера располагала к откровенности. Ей вдруг захотелось уткнуться в плечо этого сильного парня, зарыдать, выплакать свое горе и рассказать все-все. Он поймет. Григорий добрый. Но сдерживала гордость, стыд перед этим, ничего не знавшим, чистым человеком. И она тихо сказала:

— С чего ты взял, Гриша?

— Видно по тебе, — ответил он, робко взглянув ей в глаза.

Марина снова мельком к зеркальцу, развязала на шее косынку, перехватила ею растрепанные волосы.

— Письма-то пишет?

— Кто?

— Да Николай…

— Нужны мне его письма, — досадливо буркнула она, горделиво вздернув плечами.

— Ну да, — недоверчиво протянул шофер. — Дружили все-таки…

«Какой он нудный, — подумала девушка. — С ним от тоски помрешь».

— Сегодня воскресенье, — продолжал шофер. — Кино, наверное, привезут. А ты опять будешь дома сидеть?

«Вот привязался, — поморщилась Марина и отвернулась к окну. — А может, мне и вправду сходить в клуб?»

— Не придешь? — допытывался шофер.

Марина взмахнула длинными темными ресницами, окинула взглядом шофера, едва заметно усмехнулась уголками губ:

— А ты настойчивый.

Автомашина въехала в село. Григорий подвез Марину к ее дому, сказал:

— Ну так я забегу за тобой.

— Не надо, — решительно произнесла она.

Дома матери не было, и Марина облегченно вздохнула. Она, знала, что мать, заметив ее озабоченность, начнет поучать, предостерегать от непоправимой беды. И опять расскажет ей давно известную историю:

— Когда революция началась, мужики гужом шли к барину, требовали отдать им землю. А он перепугался и ускакал на тройке, взяв с собой только деньги и кое-что из одежды. А все его добро — посуду, мебель, картины — приказчик, Кирилл Порфирьевич, к своим рукам прибрал. Где-то распродал и бежал. А в двадцатых годах опять тут вынырнул и поступил на спиртозавод счетоводом. Я тогда работала у попа в прислугах, была глупая-преглупая. Народ-то не любил этого Кирилла Порфирьевича. Он ходил бывало по селу заносчивый, строптивый. Любил, чтобы перед ним за версту шапку ломали. Никому копейки никогда взаймы не давал. Дом их люди умные обходили, а я, битая дура, возьми и влюбись в его сына Захара. Малый-то он был — одно загляденье, хоть картинки с него рисуй, а по душе слабый. Отец ему запретил на мне жениться. Я очень бедная была.

Потом сморкнется в фартук, всхлипнет и продолжит:

— Ну вот. Убежали мы с ним в это село, где сейчас живем, тут дом его тетки возле церкви стоял, кузнец теперь там поселился, и стали у нее мыкаться. Поехал Захар просить у отца выдела. Прожил у него дня три, а никак все не осмелится разговор про дело начать. Напился пьяным и только тогда речь повел о выделе. Отец ему все обещал, а сам спиртом накачивал. Споил совсем и ни с чем его выпроводил. Ночью, слышим, около дома сани заскрипели. Вышли, глядим, лошадь порожняком пришла. Поехали искать Захара. А он на полдороге вывалился из саней на ухабе и лежит скрюченный, наполовину занесенный снегом. Потрогала я его, а он как деревянный. Замерз. И вот с того время захворала я. Чуть поволнуюсь, и сердце начинает, как подстреленная куропатка, трепыхаться, того и гляди из груди выскочит. Да и ты без отца выросла, горя вволю хлебнула. А все отчего? Замуж надо выходить своим путем и своим чередом, да и мужа попроще выбирать.

Марине жалко мать. Еще в детстве у нее сердце обливалось кровью, когда мать бывало сядет под дубом, что посажен у отца на могиле, опустит свою рано поседевшую маленькую головку на колени и замрет. И непонятно было Марине: оплакивает ли мать отца или думает о ее безотрадном детстве. Сколько раз она плакала, думая, почему у нее нет отца, почему до того, как она родилась, ей уже обрекли горькую долю? И теперь такая же судьба ожидает ее ребенка. Родится он, подрастет, начнет разговаривать, спросит: «Мам, а где мой папа?» Что ему ответить? А он опять скажет: «У других есть, а у меня нет. Дай мне папу!..» «Уехать от позора куда-нибудь, — переодеваясь в сухое, напряженно размышляла Марина. — Но как оставишь одну больную мать?»

Будто в заколдованном круге мечется мысль Марины, не находя выхода. «А если я здесь рожу, то мать этого не перенесет». Она подошла к окну. По стеклам стучали капли дождя и стекали извилистыми ручейками. Форточку сверлила оса, стремясь выбраться наружу. «Зачем же ты рвешься на свою погибель? — мысленно спрашивала ее Марина. И вдруг с удивлением открыла: — Да ведь и я так же рвалась навстречу своей гибели!» Она села на диван, откинула на подушку голову и закрыла глаза. В сознании возникли картины.

Николай со сцены клуба громогласно кричит:

— К любым чертям с матерями катись любая бумажка… — и рукой рубит воздух. На его длинной тонкой кисти — широкая манжета белой рубашки.

Она сидит с Григорием во втором ряду. Он заливается смехом, не стесняясь соседей, говорит:

— Как репродуктор на вокзале.

Ей стыдно за его несдержанность. Она высвободила свою ладонь из его шершавой руки и стала внимательно слушать Николая.

Закончив декламацию, Николай непринужденно раскланялся и скрылся. Потом вышел на сцену с аккордеоном. Тонкие длинные пальцы легко и привычно бегали по блестящим клавишам. Марина слушала его охотно.

А когда начались танцы, Николай подошел к ней. Обласкав ее взглядом, сказал:

— Здравствуй, Марина! Ты так изменилась, не сразу тебя узнаешь.

Григорий, молчаливо стоявший у стены, хлопнул тяжелой ладонью Николая по спине, с обидой в голосе произнес:

— Здорово, что ли!

Николай поздоровался и опять к ней:

— Зачем же ты косу отрезала?

Григорий схватил его за плечо, развернул к себе:

— Где ты пропадал?

Николай, поморщившись, снял с плеча его руку, ответил неохотно: