Читаем Современный человек (СИ) онлайн бесплатно

Сколько раз я пытался привнести в свою жизнь поэзию? Сколько ночей провёл, всматриваясь из мрака собственной комнаты в окна соседних домов и пытаясь уловить биение жизни, скрытое за задёрнутыми шторами чужих квартир? Сколько наблюдал за окружающими, чтобы по их образу и подобию окрасить свои будни чем-то чувственным? Сколько попыток предпринимал для того, чтобы нащупать те невидимые струны человеческой души, что, звеня, задают мелодию существованию человека?

В мире насчитывается девять видов искусства. Я искал себя в органической взаимосвязи элементов зданий на улицах; в хаосе линий, штрихов и пятен на холстах; в выточенном мраморе каменных изваяний; в утончённых предметах интерьера ручной работы; в потоках чужих образов на страницах книг; в гармонии упорядоченных звуков музыки; в поэтически осмысленном ритме движений человеческих тел на сцене; в драматических действах и чёрно-белых чётких контурах старых фотографий. Поиски не принесли облегчения, однако в какой-то степени воспитали во мне чувство вкуса.

Меня часто можно было застать за чтением классической литературы. Я любил хорошую музыку и по вечерам нередко тратил много времени на то, чтобы подобрать подходящую под настроение пластинку. Иногда я фотографировал и вешал некоторые распечатанные снимки на стену в прихожей, а другие хранил в альбоме в ящике письменного стола. В том же ящике хранились некоторые рукописи, которые иной раз вырывались из-под моей руки, когда я хотел, чтобы мои мысли обрели форму. Казалось бы, всё это придавало моей жизни оттенок чего-то упоительного, будто бы я действительно мог жить со вкусом. Однако иметь вкус и жить со вкусом — вещи столько же разные, сколько различаются роли созерцателя и творца. Все мои пристрастия были не более чем привычками, воспитанными в течение многих лет, но едва ли они наполняли мою душу каким-то содержанием.

Отчего-то люди считают, что в мире существует девять видов искусства. Обычно, когда мы говорим об искусстве, мы подразумеваем образное воспроизведение действительности через художественные образы. Не означает ли это, что человеческая жизнь сама по себе является искусством? Почему-то многие уверены, что создание скульптуры из куска глины — это творческий процесс, а процесс формирования человеческой личности — нечто само собой разумеющиеся, как и избрание того образа жизни, что личность ведёт. В большинстве случаев жизнь кажется нам чем-то настолько естественным, что мы упускаем из вида факт того, что в ней нередко приходится применять талант истинного творца.

Я всегда считал, что умение жить — тот самый десятый вид искусства, который, ровно как и все остальные, не даруется человеку просто так. От рождения мы едва ли умеем писать маслом или же танцевать, но почему-то существуем с уверенностью того, что умение с чувством жить заложено в нас природой. Может, для кого-то это действительно было так и некоторые всё же с первых дней своего пути были наделены способностью превращать жизнь в нечто уникальное, однако я в этом плане был абсолютно бездарен и разве что напоминал крайне посредственного художника, ежедневная мазня которого была напрочь лишена какой-либо красоты или смыслового содержания.

Осознав, что мне не удаётся внести краски в собственное существование, я отринул какие-либо мысли об искусстве и решил, что, если моя жизнь не может быть подчинена чувственному, то пусть она определяется математикой. За неимением альтернатив я полюбил точность, в конечном счёте в моей жизни она стала присутствовать во всём.

За годы моих поисков книги на полках выстроились в хронологической последовательности. Музыкальные пластинки в возвышающихся над полом пизанских башнях сортировались по жанрам, а затем ещё и по алфавиту. Комплекты одежды, состоящие из тщательно отглаженных до острых углов рубашек и брюк, ждали своего часа в шкафу и надевались в специально отведённые для них дни недели. Письменный стол был стерильно чист и не терпел лишних бумаг и письменных принадлежностей, которые я имел привычку складывать по периметру ящиков.

Помимо тяготения к упорядочиванию своих вещей и предметов вокруг, я также приобрёл склонность к математической систематизации всех окружающих меня процессов и своих действий. Каждое моё движение негласно стало подчинено заведенному распорядку. Я точно знал, сколько миллилитров воды в стакане, из которого я запивал таблетки по утрам. Всегда отсчитывал ровно пять капель, срывающихся с закрученного после умывания крана. Электрический чайник закипал за 2 минуты 15 секунд, а тосты поджаривались за 30 секунд. Рабочий день начинался ровно в 9:00, а конец суматохи наступал в 23:00, когда я после возвращения домой сидел на балконе, запивая очередной пролетевший день 50 граммами сорокаградусного виски.

Если я просыпался и у меня заранее не был распланирован весь день, я начинал чувствовать себя растерянным и едва ли мог взяться за что-то. Поэтому я привык жить по часам, следуя чётко выверенному графику и мерно шагая по жизни под ровное тикание часов, которое, казалось, уже совпало с ритмом моего пульса.

Единственное, что в моей повседневности до сих пор не подчинялось какой-либо систематизации или упорядочению, — моё собственное сознание, которое, несмотря на какие-либо попытки создать вокруг комфортную и тщательно спланированную среду, всегда отличалось хаотичностью и часто блуждало невесть где. Например, как это происходит сейчас, когда я в очередной раз думаю о том, как пришёл к тому, что имею на сегодняшний день, отвлёкшись от представления нового лота.

На выходных мне, как и многим, не была чужда праздность. Я мог часами впустую терять время, тем не менее создавая видимость полезности своего бессодержательного времяпрепровождения. Человек склонен к рационализации своих поступков, а если ты постоянно вслушиваешься в скрежет часов, приходится искать разумные объяснения даже таким простым прихотям, как желание отдохнуть. Чтобы выходные не проносились мимо галопом, покрывая пылью мою застывшую фигуру в геометрически правильно обставленной и вместе с тем крайне неживой квартире, я планировал свой досуг так, чтобы нерабочие часы не были проведены совсем уж бездарно.

Сегодня, движимый убеждённостью в том, что стоит заменить порядком опостыливший триптих, висевший над моей кроватью, я отправился сорить деньгами на благотворительный аукцион.

В целом подобные мероприятия всегда виделись мне не более, чем ярмарками тщеславия, куда забредали разномастные нравственные калеки, желающие за заоблачные суммы приобрести безделушные предметы искусства или дизайнерскую мебель и вместе с тем прибавить к своей карме благодетельного человека несколько сотен очков. Я сомневался в том, что от подобных добрых поступков, скрывающих под своей обёрткой крайне извращённый способ самолюбования, можно было получить шанс на достойное перерождение в следующей жизни. Напротив, если какими-либо благими намерениями и была вымощена дорога в ад, то явно только такими.

Я прекрасно понимал потребность людей быть причастными к чему-то, что было бы выше их собственного существования, как и свойственное большинству стремление совершать добрые дела, но был уверен в том, что едва ли можно найти спасение собственной души в выписывании чеков на многозначные суммы. Подобное больше походит на приобретение индульгенций в попытках откупиться от содеянных грехов, нежели на бескорыстное проявление искренней добродетели.

Не лишены люди и привычки превращать заведомо скучные вещи в игру. Укрепить свою репутацию мецената или благотворителя, заботившегося об обществе, и получить новые предметы в свою коллекцию многим интереснее, если добавить к механической раздаче денег и банальному процессу купли-продажи элемент состязательности и позвать оживлённую чувством азарта публику. Именно поэтому я бы охотнее назвал аукционы выставками для развлечения обеспеченных моральных уродцев, чем сбором средств на благотворительность.

Как нельзя кстати, сегодняшний благотворительный вечер был организован одним из фондов защиты дикой природы. Вырученные средства должны были быть потрачены на сохранение редких видов зверей и растений, а главной фишкой мероприятия был дресс-код, предписывающий дополнить свой вечерний наряд маской какого-либо животного. Подобное требование немало развеселило меня, поскольку я едва ли сталкивался с чем-то более забавным, чем благотворительность, превращённая в откровенный фарс и маскарад самими организаторами.

Мероприятие проходило в небольшом концертном зале городского театра, предназначенного для авторских перформансов с немногочисленной публикой. В центре располагалась круглая сцена с установленными на ней смотрящими в разные стороны четырьмя экранами, на которые проецировались изображения лотов: в основном картины современных мало известных авторов. Вокруг сцены, словно зеркальные лужи, были расставлены такие же круглые столы с блестящей стеклянной поверхностью. Каждый стол предназначался для трёх участников аукциона, которые сидели за столешницами полукругом на тёмных квадратных пуфах. Пол зала был устлан мягким ковролином цвета густого бургундского вина, от чего поступь официантов, разносящих подносы с шампанским, делалась почти бесшумной. Свет массивных хрустальных люстр под потолком был специально приглушён, чтобы не отвлекать внимание зрителей от сцены. В полутонах концертного зала ювелирно сделанные маски диких кошек, лисиц и волков, в большинстве своём инкрустированные тонкими нитями благородных металлов и вкраплениями драгоценных камней, угрожающе поблёскивали и пялились пустыми глазницами на экран с новой картиной.

— Деньги от продажи следующего лота будут направлены на сохранение и поддержание численности популяции северного гладкого кита, — объявил безликий ведущий, скрывающийся в тенях возвышающегося над залом балкона, откуда мог видеть поднимающиеся номерные таблички всех присутствующих. — Встречайте, Мишель Дельфин «Тёмная сторона белой мысли или кофе с молоком», стартовая цена 5.000$.

«Или очередная размазанная по холсту куча пятен, в которой только сам автор мог найти пародию на смысл», — подумал я, поправляя довольно простую металлическую карнавальную маску, позолоченную желтоватой краской и по бокам украшенную красными перьями. Вылитый петух.

Я не был особенно богатым, скорее мало тратил, предпочитая материальным тратам приобретение эмоций. На светских мероприятиях я любил появляться исключительно для того, чтобы понаблюдать за людьми и хотя бы изредка подвергнуть своё чётко выверенное существование непредсказуемости хаоса.

Пусть мои развлечения и приносили мне некоторое чувство свободы, места, которые я выбирал для отдыха, сами по себе отличались тем, что в них существовал некоторый заведённый порядок. Будь то участие в благотворительном вечере, поход в театр или же посещение воскресной мессы, везде можно было усмотреть свою математическую гармонию: установление определённого процента шага аукциона, управление зрителями при помощи трёх звонков, последовательное совершение обрядов во время литургической службы и прочие детали, на которые мало кто обращает внимание. Поэтому неопределённости моему времяпрепровождению могли добавить только люди, в поведении которых я всегда старался углядеть отклонение от автоматической точности. Однако и это в последнее время давалось мне с трудом, поскольку казавшиеся прежде непрогнозируемыми реплики и действия окружающих постепенно тоже начали вписываться в определённую систему и будто бы обрели свою собственную закономерность.

Так, мои мысли о лицемерии, творившемся на аукционах, в очередной раз были вызваны несведущей девушкой, сидящей со мной за столом в компании своей приятельницы. Она деланно прикрывала веером нижнюю часть своего кукольного личика, не скрытого под белой маской ушастого кролика, и делилась со своей компаньонкой-лисицей впечатлениями, склонившись к её уху. Говорила она настолько «тихо», что услышать её слова мог не только я, но и ближайшие столы.

— Подумать только, бедные рыбки! Картина так себе, но, наверное, я бы могла повесить её в уборной, всё-таки жаль их…

— С ума сошла? Из-за каких-то рыб покупать такую безвкусицу! Давай лучше подождём чего-нибудь более подходящего для твоей гостиной.

Вот так самые крупные млекопитающие, существующие на нашей планете десятки тысяч лет, за несколько секунд превратились в обычных рыбок, а их сохранение было поставлено типичными защитниками окружающей среды на одну чашу весов с сохранением единого стиля гостиной. Шутка ли, но эти же девушки до начала аукциона проверяли, действительно ли шампанское подаётся в стеклянных бокалах, а не в умело сделанной пластиковой имитации стекла, и спрашивали у организаторов, установлены ли в люстрах сберегательные лампочки или обычные.

В результате цена жизни новоиспечённых рыб поднялась до 30.000$, и картина была продана тучному мужчине в маске медведя, который, запыхавшись от долгого держания таблички, казалось, вообще уже не понимал, за что он торгуется. Я не мог не отметить, что ему явно бы больше подошла маска давно вымершей морской коровы.

Следующие лоты торговались более охотно, поскольку для сбора средств на защиту амурских тигров, снежных барсов и среднеазиатских леопардов организаторы подобрали уже более приличные лоты. Ну, или же людям кошки попросту нравились больше, чем рыбы, по крайней мере моим соседкам уж точно: они приобрели большое горизонтальное полотно под незамысловатым названием «Развернув ненависть» и не скрывая радовались тому, что разумно вложились и в свой интерьер, и, вероятно, в свой будущий гардероб, если диких кошек когда-нибудь станет достаточно много для того, чтобы пустить их шкуры на шубы.

Я безнадёжно скучал. Искать для себя картину на аукционе, где были представлены исключительно работы современного искусства, было опрометчивым решением. Настроение омрачал также факт того, что я не смог уловить ничего из ряда вон интересного в поведении людей вокруг. Окружающие были настолько же однотипными, как и непонятно для чего купленные ими невзрачные полотна. Вечер неумолимо близился к своему завершению, а мои ожидания найти нечто вдохновляющее меркли в монотонном голосе ведущего.

Из полудрёмы меня вывело объявление о последнем лоте, сопровождающееся оживлёнными движениями людей, настолько заботящихся о дикой природе, что они уже были готовы побыстрее покинуть душное помещение и размять затёкшие спины. Имя автора картины пронеслось мимо моих ушей, ровно как и то, на что должны были пойти средства, вырученные от её продажи, однако название работы я услышал вполне себе отчётливо — «Современный человек».