Читаем Сорок утренников (сборник) онлайн бесплатно

Подтаивать начало с третьей декады марта. Сперва боязливо, осторожно, только с южной стороны, только в затишке— нет-нет да и упадет капля-другая, потом все смелее, и вот уже оседает снег вокруг телеграфных столбов; побурели, заноздреватились на косогорах сугробы, зашуршали под ногами ледяные осыпи — казалось, не пройдет и месяца, начнёт расползаться снежная шуба, заиграют на солнцепеках, заискрятся серебром первые ручейки. Но как раз через месяц неожиданно закрутила, заиграла метель, а за ней и мороз ударил — все, как зимой, разве что не такой лютый, не январский, отходчивый…

В один из таких апрельских дней 1942 года в 1113-й стрелковый полк, стоявший в обороне юго-восточнее озера Ильмень, прибыло долгожданное пополнение — без малого восемьдесят мужиков и парней от семнадцати до тридцати восьми, одинаково одетых в шинели первого срока, подстриженных под «нулевку», с одинаково тощими вещмешками за спиной и не успевшими загореть госпитально-белыми либо домашне-розовыми лицами. Старшим команды был младший лейтенант Мухин, его помощником — ефрейтор Довбня. Первый шесть дней назад досрочно окончил военное училище в Саратове, второй возвращался сюда из госпиталя после четвертого ранения.

Увидев начальство еще издали, притушили цигарки, подтянули обвисшие за долгий пеший переход ремни, подровнялись. День выдался на редкость ярким, солнечным, тихим; ни выстрела, ни крика, из землянок струился легкий белый дымок — не то от дыхания людей пар, не то табачный дым, из овражка тянуло подгоревшей кашей.

— Командир полка, никак, посередке, в кубанке, — шепнул в затылок Довбня, — глядите, не подкачайте!

Мухин одернул шинель, проверил положение пряжки и двинулся вперед, держа направление на блиндаж, возле которого стояли офицеры. Но он не прошёл и пяти метров, когда над его головой раздался вой, и не учебная, а самая настоящая вражеская мина разорвалась за бруствером неподалеку от траншеи. Мухин быстро присел — не от испуга; он вообще не был трусом, а потому, что так учили, — и спрятал голову в нише. Второй удар, более сильный, раздался совсем рядом, но тоже пока за бруствером; Мухина забросало липкой грязью. После трех-четырех разрывов наступила тишина, но младший лейтенант ей не поверил — он ждал минометного обстрела.

— Товарищ младший лейтенант, чего вы тута разлеглись?

Это Довбня. Скосив глаза, Мухин увидел его плечо в засаленной телогрейке с двумя круглыми заплатками.

«Автоматчик секанул, — рассказывал в дороге ефрейтор, — чуток бы левее и — хана. А дырки в госпитале одна санитарочка зашивала. Уж так старалась, голуба…»

— Ложитесь, Довбня, сейчас начнется, — предупредил Мухин, — траншея тут мелкая…

— Да нет, это так… — Довбня стоял, даже не пригибаясь, — фрицы с жиру бесятся. Обед у них сейчас. Небось, налопались шнапсу и озоруют. А может, новый миномет пробуют. Вам бы встать, а то шинелка намокнет.

Мухин быстро поднялся.

— Понятно. Так где, говоришь, командир полка?

Довбня смущенно кашлянул.

— Промашка вышла, товарищ младший лейтенант, нету его. Я за него кого-то другого принял. А вы доложите командиру батальона капитану Латникову! Вон он, росточком повыше остальных будет…

Мухин приблизился к блиндажу. Офицеры стояли, как и раньше, возле самого входа, прислонясь к неошкуренным бревнам обшивки, и смотрели на младшего лейтенанта с любопытством. Среди мужчин Мухин заметил одну женщину, лицо которой в первую минуту показалось ему знакомым.

«Они что же, никуда не прятались во время обстрела? — с удивлением подумал Мухин и ужаснулся: — Выходит, я один… как страус: голову — в песок…»

Мухин доложил о прибытии нового пополнения, представился.

Капитан протянул руку.

— Латников. А это мой штаб. Знакомься.

Но едва Мухин поздоровался с первым, как он снова позвал его.

— Ты кого это мне привел? — Латников смотрел не на Мухина, а поверх его головы на шеренгу выстроившихся вдоль траншеи бойцов. — Почему только семьдесят девять? Где остальные?!

Мухин молчал. Продаттестат и остальные документы, которые ему выдали в Крестцах, были выписаны только на семьдесят девять человек рядового и сержантского состава, и о большем количестве никто не упоминал…

— Что я буду делать с таким пополнением? — Латников стоял, заложив руки за спину, и буравил Мухина свирепым взглядом. — Может, ты мне скажешь, младший лейтенант? — Тут он заметил ефрейтора Довбню и взгляд его смягчился. — Ну что, Егор Васильевич, опять к нам?

— К вам, товарищ капитан! — радостно проговорил Довбня, подходя ближе и прикладывая ладонь к виску. — Так что разрешите доложить: после излечения в госпитале ефрейтор Довбня прибыл для дальнейшего прохождения службы.

— Домой-то хоть заглянул, ефрейтор? — спросил кто-то из офицеров.

— Его дом еще освобождать надо, — сказал, не оборачиваясь, капитан. — Подлечили-то хорошо?

— Нормально, товарищ капитан.

— А ну, держи! — Латников быстро взял у стоящего рядом бойца винтовку и стоймя бросил ее ефрейтору. Довбня успел ухватить ее правой рукой, но удержать на весу не смог — винтовка ударилась прикладом о землю.

— Виноват, товарищ капитан, — сказал ефрейтор.

— Да нет, твоей вины тут нет, — капитан вернул винтовку бойцу. — Остальные вроде тебя?

— Никак нет! — оживился ефрейтор. — Таких, как я, — с десяток, не больше, остальные молодежь.

— Ясненько, — сказал капитан, еще больше расстроенный, — Григорьянц, распредели людей по ротам. Каюров, накорми их так, чтобы шаровары трещали! Весь НЗ — в котел! После — подвезут…

Отпустив Каюрова, он повернулся к Мухину:

— Тебе сейчас в полк надо. К самому командиру полка. Такой порядок. Доложишь, как положено, и обратно. Ну! Одна нога здесь, другая там! Скопин, проводи!

Однако, быстро не вышло — у Скопина нашлись дела в ротной каптерке, и пока он был там, Мухин сидел в блиндаже среди своих новых товарищей по оружию и слушал гогот и небылицы о самом себе. Что будто бы шел он по траншее с огромным мешком за спиной, чтобы доложить о своем прибытии… начпроду и при этом все время поправлял мешок одной рукой, и что будто бы из-за этого самого мешка немцы начали обстрел наших позиций…

Неизвестно, на сколько бы еще хватило остроумия у весельчаков, если бы в блиндаж не вбежал запыхавшийся Скопин.

— А я вас ищу, ищу… Пойдемте, товарищ младший лейтенант, а то мне за почтой надо.

Пройдя ходами сообщения немного дальше в глубь обороны, они вышли к штабу полка — такому же, как батальонный, блиндажу с двойным накатом и часовым у входа и спустились вниз по крутым и узким ступеням. Младший лейтенант увидел высокого человека в длинной кавалерийской шинели, наброшенной на плечи, и в одном хромовом сапоге. Другая нога была обута в валенок. За спиной командира полка на топчане, покрытом серым байковым одеялом, сидела та самая женщина, которую Мухин полчаса назад увидел в батальоне. Из-под короткой шинели виднелся белый докторский халат.

Как давеча Довбня, так сейчас Скопин шепнул в затылок:

— Доложите командиру полка товарищу полковнику Полякову.

Командир ждал, а Мухин все никак не мог оторвать взгляда от сидящей на топчане женщины. Не может быть, чтобы это было простым случайным сходством…

Пауза все затягивалась, и всем троим было неловко.

— Пожалуй, я пойду, — сказала, вставая, женщина, — если надо, пришлешь кого-нибудь… Поравнявшись с Мухиным, она приостановилась, смерила его взглядом всего, от помятой шапки до грязных кирзовых сапог, усмехнулась. — Как звать? Прямо от мамы?

— Раиса! — сказал укоризненно полковник. Она не уходила, явно довольная произведенным впечатлением.

— На здоровье не жалуетесь, молодой человек? Зрение, я вижу, у вас неплохое…

— Товарищ военврач! — повысил голос полковник.

Она капризно повела плечом, подняла голову с тяжелым узлом волос на затылке и вышла.

— Здравствуйте, товарищ младший лейтенант!

Наваждение прошло. Мухин обернулся. Похоже, полковнику пришлось повторить свое приветствие дважды.

— Извините, товарищ полковник… — Мухин сбивчиво доложил о прибытии.

Командир принял рапорт, поздравил с назначением, пригласил сесть. Некоторое время он молча, внимательно разглядывал Мухина, потом, что-то решив про себя, довольно кашлянул, достал из кармана папиросы.

— Курите?

— Извините, нет… — Мухину было неловко под его спокойным, все понимающим взглядом.

— Зачем же извиняться? Не курите — и прекрасно.

А как насчет водочки? Потребляете?

— Потребляю. — Мухин изо всех сил старался не покраснеть, но от этого еще пуще заливался краской. — По праздникам…

Полковник старательно, но безуспешно прятал улыбку в поднятом воротнике шинели.

— А мы, грешные, и в будни потребляем.

Он достал фляжку в суконном чехле, два граненых стакана, банку варенья, положил хлеб и две головки чеснока.

— Сало где-то было… Степанов!

Как из-под земли появился маленький, крепкий солдатик с продувной лоснящейся физиономией, удивительно похожий на шкодливого котенка. Мгновенно окинув взглядом стол, он устремил на своего командира глаза, полные преданности и послушания.

— Сало где? — грустно спросил полковник.

На лице солдатика стали появляться и исчезать одна за другой хорошо отрепетированные мины: внимание, недоумение, возмущение и, наконец, обида.

— Так крысы же, товарищ полковник! Сами ж видели…

— Ну хорошо, иди.

Отвинтив крышку, он налил в стаканы коньяк: себе полстакана, Мухину — чуть-чуть на донышке, но еще долго сидел, не поднимая головы.

— Знаете, что в человеке самое страшное? Неблагодарность! — Настоящий болезненный озноб передернул его плечи. — Никак, понимаете, не могу привыкнуть… Да вы ешьте, не стесняйтесь, мы здесь еду не экономим, не то что там, в тылу. Ну как Саратов, стоит?

— Стоит, — выдавил Мухин с набитым ртом.

— Хороший город. Я там в Университете учился. А в четырнадцатом году с маршевой ротой на фронт ушел. Добровольцем. Под Могилев. Там шли бои с германцами — так их тогда называли… Через месяц мне чин подпрапорщика дали и первую награду прямо на позициях вручили… Вам сколько лет?

Мухин собрался ответить и вдруг увидел себя в зеркале, засунутом в щель между бревнами. Из осколка на него смотрел парнишка с рожицей, испачканной вишневым вареньем. В петлицах гимнастерки с непомерно широким воротником, будто ради смеха, виднелись новенькие зеленые «кубари»… Сейчас полковник поднимет голову, наденет очки и, открыв классный журнал, скажет голосом учителя математики:

— Ну-с, Мухин, что прикажете с вами делать? — потом полистает странички, пощиплет бородавку на мочке левого уха и закончит: — Что же это вы, батенька мой, до девятнадцати годков и то не дотянули, а туда же, в командиры лезете! Нехорошо. Нетактично! Наконец, просто непорядочно!

Мухин почти не сомневался, что все произойдет именно так. Разве что не будет классного журнала и очков — перед полковником на столе лежала обыкновенная планшетка, такая же, как у Мухина, только с пожелтевшим от времени целлулоидом. Глаза полковника смотрели молодо и зорко.

— Вам какой взвод дали?

— Пока никакого. Сказали, что мое место еще не освободилось.

Лицо командира полка вдруг сморщилось, как от боли.

— Это кто же так сказал?

— Командир батальона капитан Латников, да и другие подтвердили. Меня во вторую роту определили, а у них, очевидно…

— Шутники! — полковник смотрел зло и тоскливо.

— Что, может, это неправда? — с надеждой спросил Мухин. — Может быть, мне дадут взвод?

— Нет, правда! — командир полка поднялся так резко, что жиденький столик покачнулся и едва не упал. — Правда. Просто есть вещи, над которыми нельзя шутить. Тем более сейчас. — Он подумал немного. — Вот что: вас я пока оставлю здесь. Будете помогать начальнику штаба. Желаю успеха.

«Не доверил! — думал Мухин, пробираясь по ходу сообщения обратно в батальон. — Впрочем, этого надо было ожидать. У других хоть рост нормальный, а тут… Да и что я буду делать? Шагать циркулем по карте? Хотя, пожалуй, и это не доверят. Заставят бумаги переписывать. Веселое занятие… И какой он, этот начштаба? Пожилой, ворчливый скряга наподобие все того же учителя математики? „А умеете ли вы, молодой человек, пользоваться логарифмической линейкой? Ах, учили и забыли? Те-те-те… Как же это вас так учили, что вы сразу же и забыли?“».

Доложив командиру батальона о новом назначении, Мухин взял ненавистный теперь вещмешок и поплелся по ходу сообщения.

Начальник штаба оказался не сварливым стариком, а очень молодым лейтенантом, всего лишь года на четыре старше Мухина, веселым и симпатичным.

— Наконец-то! — говорил он, с чувством стискивая руку младшего лейтенанта. — А я тут, понимаешь, совсем запарился. Да ты раздевайся, будь как дома. Вот твой топчан. Тебя как звать? Петром Алексеевичем? Петей, значит… А меня Михаилом. Питерский я. Училище в Казани кончал. В штабе временно, пока нормального начштаба не пришлют. Так ты Саратовское кончал? По ускоренной программе? Теперь все — по ускоренной… А до этого? Десятилетку? Вот это номер! Парад-алле! Свистать всех наверх! Слушай, ты — тот человек, который мне нужен. Ты логарифмической линейкой здорово владеешь? Я немного подзабыл…

Фамилия Михаила была говорящей: Трёпов.

— Наверное, мы с тем царским холуем, генералом Трёповым, в каком-нибудь дальнем родстве, — говорил он на другое утро, трудясь над картой, — только он, подлец, букву «ё» на «е» переменил, а мой батя не догадался.

Во время работы он имел привычку насвистывать, если был один. Если же в помещении кто-нибудь находился, Трёпов высказывал свои мысли вслух.

— Видать, драпанули мои знатные родичи во время революции за границу, а теперь молодежь Гитлеру служит, а старики чемоданы упаковывают — в Россию собрались, в свои родовые имения. Между прочим, у нас под Питером еще много крепких помещичьих особнячков стоит. В одном— я где-то читал — у Пушкина знакомая была. Только вот как ее звали, не припомню. Он ей стихи написал. Вот эти: «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты, ка-ак мимолетное виденье, ка-ак гений чистой кррассоты».

Голос у него был довольно приятный, но музыкальный слух отсутствовал.

— Я в военное училище пришел по призыву. До этого на Обуховке работал литейщиком. Потомственный, между прочим, рабочий. Батька тоже литейщиком был, в революцию девятьсот пятого года на баррикадах воевал. Да, так вот: насчет искусства у нас дело поставлено. Каждое воскресенье— в театр. Или в филармонию. Для всех — добровольно, а для комсомольцев — в обязательном порядке. Однажды живого поэта привезли. Фамилию не помню, а стихи хорошие. Про революцию и про наш завод. Он потом всем желающим свои книжки дарил. С надписью: «Такой-то от автора». Ты стихи пишешь? Нет? Зря. А я с того дня начал. С рифмой пока плоховато, но зато содержание — будь спок! Все я тебе читать не буду, а немного как-нибудь прочту. Будешь знать, кто такой на самом деле Михаил Трёпов!