Читаем Солнце любви онлайн бесплатно

Недвижная духота июльского вечера внезапно взорвалась огненным столпом — под таким символическим знаком состоялось их знакомство.

Петр Романович вышел на галерейку — своеобразный общий балкон для жильцов последнего четвертого этажа, — услышал сбоку, справа, возглас: «Вот это скорость!», увидел мчавшийся по параллельному переулку — в тупик! — черный автомобиль. В следующие секунды все кончилось: автомобиль врезался в краснокирпичную стену старинной крепчайшей кладки и после громоподобного удара, после молниеносной паузы превратился в пылающий факел, из сердцевины которого вознесся нечеловеческий вой.

- Господи! — закричал Петр Романович. — Водитель не знал про тупик!

Тот же незнакомый голос возразил:

- Стена видна издали, успел бы затормозить… Самоубийство?

- Может, спасался от погони?

Может, и так, но в обозримом пространстве других машин не было видно, лишь пешеходы сбегались к задней стене некоей иностранной фирмы, словно насекомые на огонь; везде распахнулись окна, проявились лица, завизжала милицейская сирена; и дальнейший разговор двоих свидетелей на галерейке происходил на растревоженном фоне знаменитого на весь мир московского пятачка — между Никитской и Садовым, в районе Патриарших прудов.

Петр Романович, захваченный зрелищем, мельком взглянул поверх низенького железного парапетика, разделяющего галерейку на соседские секторы, и как-то содрогнулся душевно: юная красавица, приоткрыв алый рот, следила за происходящим. Поистине ренессансный образ — тяжелая чаща рыжих волос, влажная розово-смуглая кожа, глаза голубые, точнее — бирюзовые, ноги босые, обнаженные руки вцепились в перильца, обольстительное тело в белом хитоне (банном халате, но слова слагались в античном стиле), словом, из волн Боттичелли, то есть прямо из ванны…

- Вы откуда здесь?

- Что? — И она обратила внимание на стоявшего рядом мужчину, и словно смутилась. — Я здесь живу.

- Простите, это квартира моего дяди.

- Да? Ну так я у него снимаю, со вчерашнего дня. Смотрите, пожарники приехали!

Евгений Алексеевич Острогорский, родной дядя Петра по отцу, жил с семьей поблизости на бульваре, в квартире тестя. Известный в криминальных кругах адвокат, безусловно процветающий («Плутократов защищающий», — обличал зятя старорежимный дед, сбежавший из «международного Вавилона» на лоно природы, на дачу), в деньгах не нуждался, и жилье в Копьевском переулке служило студенческой берлогой для адвокатского недоросля.

- Вы студентка? — Как ни захвачен был Петр Романович громом катастрофы, соседка задела его не меньше, но по-другому, конечно.

- Еще нет, но собираюсь.

- Подружка Ипполита?

- Кто это?

- Как ни странно, мой двоюродный брат.

- Почему «странно»?

- В сыновья годится, в этом году только восемнадцать исполнится.

- А мне двадцать уже.

- А мне тридцать четыре. Петр Романович. — Он учтиво поклонился.

- Варвара Юрьевна. — Девушка присела в глубоком «придворном» реверансе; движения ее и жесты были столь же совершенны, как и внешность.

«Неужели?.. — промелькнуло вспышкой раздражение. — Неужели это дорогая игрушка для дядюшки? До сих пор таких отклонений от семейной стези за ним не наблюдалось…» По привычке анализировать каждый свой душевный «изгиб», Петр Романович тотчас отметил: «Гнусно и глупо завидую!» — и хотел было благоразумно ретироваться, но красавица воскликнула нервно:

- Не представляю!

- Что?

- Как это возможно? Через секунды ты умрешь… по своей воле!

- Пьяный, должно быть, или наркоман.

- Случается, и нормальные… Я б, наверное, не смогла.

- Правильно, здоровая реакция.

- Вы доктор, да?

- Преподаватель.

- В школе? А по какому?

- Не в школе. По такому: философия.

- Ничего себе! Вы бы смогли добровольно умереть?

- Ни при каких условиях.

- Ой, не зарекайтесь, иногда жить страшно.

- Вам? — Он с новым любопытством вгляделся в необыкновенное лицо ее; даже разговаривать не хотелось, лишь глядеть — не наглядеться. — Вам страшно?

- Мне надоело быть красавицей, — сказала она без улыбки, без кокетства; он поверил. — Я тоже человек.

- Да кто же вы такая? Я имею в виду… — Петр Романович запнулся, но разговор пошел такой откровенный, что называется, задушевный. — За сколько долларов вы сняли трехкомнатную квартиру в центре столицы?

- Ну, прямо следователь. Всего за двести пятьдесят, цены после прошлогоднего августа упали.

- Всего за двести пятьдесят? Дешевка.

Он не понял, уловила она иронию или нет; ответила отвлеченно:

- Раньше такая стоила бы до тысячи, но ведь кризис, знаете.

- У нас вечный кризис, последний всплеск на мне уже мало отразился.

- Вы такой богатый?

- Такой бедный.

После паузы девушка сочла нужным пояснить:

- У меня папа новый буржуа.

- А, и он тут поселился?

- Я одна.

- Но он вас содержит?

- Пока да.

- Почему же вы не живете вместе с таким замечательным папой? Зачем вам отдельная квартира?

- Просто так.

- Что ж, извините назойливость постороннего.

Не в первый раз поймал он себя на обличительной интонации, поморщился; она приняла на свой счет и попыталась простодушно оправдаться:

- Зачем же злиться, не злитесь… Знаете, мне так нужно одиночество.

- Тем более извините.

- Вы не в счет.

Ну понятно, для нее он пожилой дядя. Даже без особого воображения легко представить окружающий ее всеобщий напряг восторга, зависти, похоти…

- Ой, труп вынимают!

Из обгоревшего остова бравые ребята в униформе осторожно изымали черное чучело в чаду бензиновой гари и жженой резины. В этот экстремальный момент вкрались приближающиеся шаги.

- Там кто-то. — Девушка непроизвольно схватила Петра Романовича за руку и сразу выпустила.

В дверях галерейки возник будущий юрист Ипполит.

- Романыч, привет! А вы Варя?

- Слушай, ты! — возмутился «Романыч». — За двести пятьдесят долларов мог бы и в дверь позвонить.

- О, пардоньте, не сообразил. Больше не повторится. — Юноша улыбнулся с насмешливым обаянием. — А я за одной книжоночкой пришел. Стало быть, вы Варенька, а я Поль — сын хозяина и кузен вот этого надутого господина. — Он взял ее руку, поцеловал. — Только сегодня узнал, что у меня жилплощадь экспроприировали.

- Переживешь, — процедил Петр Романович.

- Само собой. Папочка у меня, надо сказать, не всегда праздник, но жить можно. А там, — Поль протянул руку вдаль, — какой-то чудачок сгорел от любви..

- Не паясничай, не смешно.

- Так говорит народ: из-за любви. «И неподкупный голос мой был эхо русского народа».

Девчонка залилась смехом, Поль — тоже, глядя на нее. Парочка на загляденье, не мог не признать Петр Романович: черноволосый, лихого «гусарского» облика Поль и нежная Варвара. Развеселый смех в виду смертоносной акции звучал вызывающе-оскорбительно, но в другом мире — тоже ненормальном, но более благопристойном — этим детям не довелось пожить, ко всему привыкли. Петр Романович тихо удалился к себе за письменный стол, а беспечные юные голоса с галерейки влекли его куда-то в минувшее, в молодость, лишенную, впрочем, романтических порывов.

- Что ты по жизни поделываешь? (Это, конечно, назойливый отрок.)

- Пока ничего, присматриваюсь.

- Хорошее дело. Варвара тебе не идет. Варенька — ничего.

- У вас тоже, знаете, имечко!

— Не у вас, а у тебя.

- Я с мужчинами всегда на «вы».

- Держишь дистанцию? Одобряю, я — мужчина. Это мне дед подгадил — Ипполит Матвеевич. Слушай, соле мио, есть настроение посетить ночной кабак, а?

- Какой?

- Я обычно хожу в «Павлин».

Поль и есть «павлин», однако чертовски умен, дерзок и предприимчив. Пауза. Согласится ли «соле мио»? «Солнце мое», — «перевел» Петр Романович почти вслух и улыбнулся. Ей идет!

- Нет, — равнодушно, даже высокомерно прозвучало. — Я занята.

- Да попозже подвалим — в двенадцать в час.

- Занята.

- Понял. Жаль.

- Не понял. Я сейчас к друзьям еду, у нас своя компания.

- Хочу в твою компанию.

- Нельзя.

- Но ежели у тебя нет мужичка…

- У меня никого нет. Да почему это я перед вами отчитываюсь!

- Не передо мной, а перед Романычем. Думаешь, он просто так удалился, глянь, дверцу не закрыл. Подслушивает.

Петр Романович захохотал и крикнул:

- Так удалитесь от моего кабинета!

- От его кабинета, слыхала? Наш философ безупречен и безгрешен, правда, Петь?

- Смотри, уши надеру!

- Поздно, братец. Я вырос.

Наконец, по требованию Вареньки («переодеться надо, тороплюсь»), братец ушел. Недалеко, как и предположил Петр Романович, перебравшийся на кухню, откуда просматривался двор и сквозил не чад катастрофы, а дух цветущих лип. Под старым деревом стоял Поль, рассматривая синий сверкающий «Мерседес». Тут появилась она в изумрудно-зеленом платье с пояском в виде золотой цепочки (излишний шик, для такой красоты оправа нужна невинно-скромная), рыжие волосы заплетены в косу — корона вкруг головы; обернулась неожиданно, застигнув врасплох молодого (но не молоденького) небритого интеллектуала в окне. Петр не отпрянул, достойно выдержав быстрый взгляд. Ребята кратко переговорили, Варенька села за руль и покатила в тоннельчик на улицу (а юноша, точно телохранитель возле колесницы госпожи, бежал рядом, держась рукой за нижнюю рамку бокового окошечка), укатила на том самом банально-богатом «мерсе». Скажите на милость, где ж водятся те «отцы, которых мы должны принять за образцы»?

Он так задумался, что не вдруг услыхал длинный звонок в дверь. Сосед, через другую стенку, Иван Ильич Подземельный — медик со «скорой помощи». «Закоренелый разведенец» (его собственное выражение) правду жизни искал на дне стакана и принес фляжку спирта. «Чистейший, Петь, девяностоградусный, впрочем, мною уже разбавленный. Давненько мы с тобой не гудели». Петр Романович вообще не помнил, чтоб когда-нибудь с соседом «гудел», насторожился — неспроста пришел! — и тут же обозначил рамки визита: полчаса, работа, мол, срочная.

— Работа, — повторил

Подземельный с горечью, усаживаясь за кухонный стол. — Я лично сгорел на работе. Что от меня осталось к пятидесяти?.. Стопочки, Петя, и что- нибудь. О, огурчики-помидорчики и сальце. самое оно!

- Взрыв сейчас видели?

Медик кивнул.

- Рассчитал наверняка. Суицид. Ты помнишь, какой сегодня день?

- Восьмое июля, четверг.

- Ну, поднапрягись! Отец твой умер, девять лет тому. Между прочим, у меня на руках.

- Он умер шестого. — Петр Романович помолчал. — У меня на руках.

- Ну, стало быть, сегодня хоронили. У меня ж профессиональная память. Помянем.

Петр Романович доверчиво принял стограммовую стопку и какое-то время говорить не мог.

- Дыши глубже, равномернее…

- Какой!.. Какой, к черту, чистейший!..

- Клянусь!

- И чем разбавленный? Чем?

- Заешь сальцем.

- Не хочу. Пост.

- На диете? Желудком страдаешь?

- Петровский пост сейчас.

- А, уважаю. Но настоящий писатель умеет пить все и всегда.

- Я не писатель.

- Ну, философ. один хрен.

- Я не философ.

- На тебя не угодишь. Между тем, в своей практике я народных на ноги ставил. Однажды приезжаем по срочному вызову.

- Только не надо этих докторских баек!

- Равнодушен ты к жизненной правде, горд и высокомерен, а ведь когда-то, Петюня, я тебя на руках держал.

- И как я после этого жив остался!

- Жив остался. — повторил Подземельный как-то многозначительно. — И свинья-друг тебя не мучил?

- Если вы так беспардонно о себе, извините.

- Но, но, не обижай старика, глядишь, еще пригожусь. Кое-кому очень пригодился. — Медик подмигнул.

- О чем вы?

- Слыхал о врачебной тайне? — Иван Ильич закурил. — Точно, восьмого хоронили, а вечером я в Ялту отбыл, в отпуск. Интересно, а кто рассказал Роману Алексеевичу про убийство?

- К чему такой вопрос?

- К тому, что кто-то его убил.

- Отец умер от острой сердечной недостаточности.

- Ну, поспособствовал своим рассказом. Сердце больное — факт, но нельзя было его провоцировать, понимаешь?

- Не понимаю цели ваших вопросов.

- Никакой такой цели, просто вспомнилось. Кто навещал Романа Алексеевича в последний раз в больнице?

Непонятная настойчивость, с которой сосед вел прямо-таки допрос, и настораживала, и притягивала. Философ ответил, морщась:

- Кажется, дядя провел у него весь вечер четверга.

- В четверг дядя твой не мог рассказать брату своему про убийство в пятницу.

- Я не желаю ничего вспоминать! — отчеканил Петр; мутный хмель уже бродил в голове.

- Но все помнишь! И я помню. Иду я вечерком мимо Патриарших, а на лавочке возле памятника сидят Мастер с Маргаритой.

- Доктор, вам случалось наблюдать симптомы белой горячки?

Иван Ильич захохотал.

- Э, грешная наша природа груба и предсказуема, по-народному: выгони ее в дверь — влезет в окно. и у женатиков, и у женихов. Давай-ка лучше по грамму.

- Нет!

Медик продолжал безмятежно затягиваться папиросой; глазки его, близко посаженные, «медвежьи» (и весь он, круглый, косматый, был похож на засаленного медвежонка из плюша), глазки-пуговки победно поблескивали.

- У нас в клетке новая соседка. Ты с ней уже познакомился?

Похоже, Подземельный подслушивал!

- Слегка.

- Девочка красивенькая и богатенькая. Видал машину?

- У нее папа богатый.

- Надо же, какое счастье. Только чемоданы ее не папа вчера таскал.

- А кто?

- Ангелевич.

Валерий Витальевич Ангелевич — нижний сосед, с третьего этажа, успешно промышляющий в шоу- бизнесе.

- Точнее, его шоферюга пер два огромных чемодана, а он с красоткой шел следом и вещал: «В старомосковских домах есть особая атмосфера, но лифта, как правило, нет.» Не знаешь, его бывшая не устроила свою судьбу?

- Что?

- Лана, говорю, замуж не вышла?

- Ничего о ней не знаю.

- Так-таки ничего? — Подземельный выпил и запел: «Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь.»

- Да будет вам!.. прямо копилка соседских секретов.

Помолчали. Забывшись в глубокой задумчивости, Петр Романович опрокинул в рот услужливо наполненную стопку и замер.

- Я ж говорил, вторая веселее пойдет, перед народным напитком смирись, гордый человек.

- Ох, помолчите!

Иван Ильич занялся спиртом и съел все сало.

- Значит, Вареньку сюда Ангелевич пристроил, — сказал Петр Романович нечаянно вслух, как бы со стороны слыша свой голос: головокружительная отрава действовала круто.

- Ну, они же старинные приятели с адвокатом твоим.

- Иван Ильич, полчаса истекли.

- Так ведь не допили!

- Все, все, все!

Подземельный поднялся, прихватив объемистую фляжку, вышел, как под конвоем, в прихожую и спросил почему-то шепотом:

- Ты один?

- В каком смысле?

- К тебе никто не приходит?

- Да вот вы с чего-то осчастливили.

- Помянуть. — Сосед заглянул в дверной проем небольшой затемненной комнаты (еще кабинет, прихожая и кухня составляли отдельные владения философа). — Глянь, красный коврик под качалкой вместо лужи крови. (Петр Романович прямо оторопел!) Я все помню. Там нечто лежало. Потом. Сначала не лежало, а потом в крови.

- Слушайте, что вам надо, в конце концов?

- Ничего, Петя. Просто печальный юбилей навеял печальные мысли. — Медик на миг задержался в дверях. — Знаешь, какой у американчиков любимый спорт? Бейсбол.

«Допился, — решил Петр Романович брезгливо. — И я хорош. Немудрено от такой адской смеси.»