Читаем Солнечные дни онлайн бесплатно

Стояли солнечные дни, ясные и теплые. Было начало июня.

Загорелов шел у себя по плотине, близ мельницы, сопровождаемый конторщиком Жмуркиным, своим «чиновником по особым поручениям», как он его звал обыкновенно. Ему хотелось посмотреть всходы конопли, посеянной по ту сторону реки Студеной, среди низины, на десятинах, только что осушенных из-под болот. Теперь же, проходя по плотине, он строил всевозможные планы, соображая вслух, нельзя ли воспользоваться еще как-либо рабочей силой воды, которая и без того молола ему муку, драла крупу, валяла сукна и мяла кудель. А Жмуркин, тонкий и безбородый малый, шагал рядом с ним молча, прислушиваясь к его планам с почтительностью на всем своем бледном лице, почти с подобострастием. Жмуркин всегда выслушивал так своего хозяина, а перед его рабочей способностью и умом он положительно благоговел. Впрочем, по его губам, плотно сжатым и тонким, порою блуждала улыбка, болезненная и замкнутая, — трудно было бы догадаться, что именно выражала она собою. Но все же чувствовалось, что она далеко не без содержания. Между тем они прошли всю плотину и очутились перед мельницей, у скрипевших снастей. Загорелов замолчал. Клокотавшая под колесами вода с грохотом бросала вокруг шипящие клочья серебристой пены, и вести разговор при таком шуме было бы затруднительно.

Обреченная на вечную работу река, вся пенившаяся у колес, наподобие взмыленной лошади, видимо негодовала, как каторжник, прикованный к тачке, и оглашала воздух сердитым гулом. Резкий свист крутящихся снастей врывался в этот гул озлобленным воем и между водою и этими снастями точно шла ожесточенная борьба насмерть.

А на мельнице своим чередом кипела работа самого мирного свойства. Кругом, как муравьи, сновали рабочие, с лицами словно осыпанными пудрой, согбенные под тяжестью кульков, белевших на их спинах, как глыбы снега. То и дело, отъезжая, скрипели телеги, нагруженные этими кулями, крепкие, словно отъевшиеся поглощенной мукою, сильно пахнувшие дегтем. Раздавались разнообразные возгласы; слышались шутки, звенел смех.

Из раскрытых дверей амбаров порошило мучной пылью, как снегом. Оттуда словно метелица мела. Загорелов остановился, с удовольствием оглядывая всю эту веселую картину труда, ярко залитую солнцем. И в возбуждении он воскликнул:

— Ух! Вот это я люблю! Лазарь, погляди!

Он повернулся к Жмуркину сильным движением, указывая на скрипевшие телеги, на рабочих, на амбары, порошившие мучной пылью.

— Погляди, Лазарь, какая славная кипит здесь работа! Как здесь хорошо! Сколько денег наметет нам в кошелек эта метелица!

Он умолк с лицом, выражавшим восхищение, и все еще как бы наслаждаясь зрелищем шумной рабочей жизни. Теперь он весь выдвинулся из-под тени осенявших плотину ветел, и солнце ярко освещало всю его фигуру, стройную и сильную, с молодым и красивым лицом, с острою золотистой бородкой, с выпуклыми серыми глазами, смелыми и ясными. Его крутокурчавые волосы, ярко-рыжие, чуть прикрытые легонькой спортсменской фуражечкой, отливали под лучами солнца золотом.

Жмуркин невольно залюбовался им.

По крайней мере по его бледному лицу, безбородому и худощавому, на минуту скользнуло что-то похожее на восхищение; впрочем, выражение это тотчас же исчезло, и на его тонких губах, чуть опушенных крошечными усиками, снова появилась та же замкнутая улыбка. Он неловко передвинулся всем своим тонким туловищем ближе к амбарам, ища тени, с выражением внезапного неудовольствия. Зной и блеск видимо беспокоили его, отвлекая мысли от чего-то главного и наисущественного, что всегда и всюду он носил в себе, не расставаясь с ним ни на минуту.

А Загорелов весело двигался вперед, полный; самых радостных настроений.

— Да, Лазарь, — заговорил он снова, дружески кивая Жмуркину, — не удивляйся, что у меня такой безумно счастливый вид! Я, действительно, счастлив! Без меры счастлив! Пьян от счастья! И разве же это не счастье — принять вызов от судьбы, обрекшей тебя на самое жалкое прозябание, и крикнуть ей: «Посмотрим!» И схватиться с ней грудь с грудью, и одолеть ее! И одолеть ее так, что у нее хрустнут все ребра! О, это очень большое счастье! — воскликнул он с живостью. — Это все! Вся суть и все цели бытия!

Он снял фуражку, обмахивая ею свое возбужденное лицо. В самом деле он казался пьяным от счастья.

«Стучи в барабан и не бойся!» — вдруг продекламировал он:

— Лазарь, — вновь воскликнул он восторженно, — это наилучшее стихотворение в мире! «Вся мудрость житейская в этом!» — повторил он, сдвигая на самый затылок свою крошечную фуражку. — В этом! В победной борьбе с судьбою. А вот каковы должны быть приемы этой борьбы — тут мнения расходятся. Иные говорят: «Под ножку нельзя!» — и даже на этот случай соответствующие циркуляры тиснули. А я говорю: можно! Можно и «под ножку»! Но при условии непременной победы. Только при этом условии! Почему? А вот потому, что победителей не судят! Это во-первых. А во-вторых, при несоблюдении этого условия непременной победы воспользовавшегося сим нециркулярным приемом и тем не менее очутившегося под низом, — так вот такого господина — вдвое больнее бить будут. Поверь мне! Его будут бить и за поражение и за нециркулярный прием. То есть квадратной лупцовкой! Следовательно, мораль сей басни такова: если на силы свои ты не рассчитываешь и на одоление не уповаешь — прием оставь, «под ножку» не смей! Ни-ни! А рассчитываешь, так отчего же, дерзай!

Он на минуту умолк, поглядывая на Жмуркина ясным, самоуверенным взглядом серых выпуклых глаз.

— Этот прием вовсе не беззаконен, — начал он снова. — Ведь и судьба по отношению к нам к тому же самому приему прибегает. Посуди сам. Допустим, что я, будучи пятилетним мальчонкой, упал с качелей и получил на спину горб, стал калекой, неспособным к жизни, несчастным из несчастных. А за что? Почему? — Неизвестно. Или еще пример. Предположим, что у меня энергия и работоспособность в сорок лошадиных сил, а судьба заперла меня в мышеловку без воздуха и света. Так вот разве же это не «под ножку»? Лазарь, ответь по совести! А если она так, так и я буду так. «Под ножку». Буду «под ножку», черт вас совсем побери! — вскрикнул Загорелов с внезапным раздражением и злобой, с резким жестом.

Его жесты вообще отличались резкостью. И, также внезапно, вслед за этим сердитым возгласом он рассмеялся самым добродушным образом.

— Однако, мы с тобой уже у цели, — проговорил он, все еще хохоча. — Лазарь, мы увлеклись, по обыкновению.

Он умолк, оглядывая расстилавшееся перед ним поле. Освобожденная из-под болот почва, жирная, вся словно лоснившаяся, была обильно покрыта здесь темной и мясистой зеленью конопли, издававшей тягучий запах масла. Загорелов сказал:

— Здесь было пятьдесят десятин болот, доходность которых равнялась минусу. А теперь эти десятины насыплют в мой карман семь-восемь тысяч: прав ли я был, перескочив через путы судьбы?

Он снова умолк, предвкушая будущие обильные жатвы, оглядывая окрестность счастливыми глазами человека, уверенного в удаче. Здесь было тише; мельница была уже далеко; рев воды достигал сюда подавленным ропотом, счастливым ворчаньем наевшегося до отвала животного.

— Весело на мельнице, весело и здесь, Лазарь, — заговорил Загорелов. — Слышишь, и здесь жизнь говорит нам: «Живите, трудитесь, завоевывайте ваше счастие. А если оно не дается вам, ловите его, как умеете, арканом, капканом, западней. Я все разрешаю сильным и умным и все запрещаю хилым глупцам и разиням! Будьте же смелы! С зайцами, пожалуй, обращайтесь по-заячьи, но с волками: — по-волчьи»! — заключил он своею любимой поговоркой.

— Хорошо вам так говорить, Максим Сергеич, — внезапно перебил его Жмуркин, — вы сильный! А что, если который слаб? Или не в удаче? Ужли ему своего счастья так вовеки веков и не увидеть? Зачем же ему тогда такое хотенье дано? То есть жажда души?

Он с недоумением развел руками, не находя надлежащего слова для выражения всего теснившегося в нем.

— Зачем им тогда такое хотенье и порыв мечты? — повторил он с тем же выражением.

Его голос звучал нежно и вкрадчиво, а жесты казались сдержанными и мягкими, чересчур мягкими, неестественно мягкими, словно их врожденную порывистость сдерживало что-то могучее, одевавшее пока еще непроницаемой бронею дух мятежный и в высокой степени беспокойный Эти жесты сделали понятными теперь и его улыбку, раньше казавшуюся такою замкнутой. Эта улыбка как бы говорила Загорелову: ты умен и силен и ловок. Это правда. Но я перерасту тебя головою, если захочу. Но я еще не хочу; я сомневаюсь.

— Большое хотенье, — проговорил он, наконец, вслух и с усилием, — большое хотенье при слабых силах, это — все равно, что большой колос на слабом стебле. Где же ему налиться?

Он снова умолк, вздыхая.

— А вот ведь арбуз наливается, — сказал Загорелов, — стало быть, дело не в стебле, а в хотенье.

Жмуркин внезапно рассмеялся сдержанным и тихим смехом, более похожим на кашель.

— А я так и думал, Максим Сергеич, что вы на арбуз намекнете, — проговорил он, сквозь смех, — вот именно на арбуз!

Они двинулись в обратный путь. Они шли, повернув лицом к мельнице, среди веселой низины, сбегавшей к реке Студеной ровной зеленой скатертью. Тот берег, представлявший собою вначале такую же низину, замыкался затем, на расстоянии полуверсты от реки, цепью лесистых холмов с красивыми глинистыми изломами, с глубокими и узкими оврагами, словно пропиленными пилою. На одном из этих холмов, левее мельницы, раскинулась усадьба Загорелова, обширная, с многочисленными постройками, с громоздким каменным домом в два этажа, высоко возвышавшимся на пологом скате. На другом виднелась усадьба купца Быстрякова, с низеньким, но веселым домиком, радостно выглядывавшим из-за курчавых кустов сада. И обе усадьбы словно купались в золотистом блеске, будто тоже светились от счастья.

Загорелов смотрел туда, по ту сторону реки, на свою усадьбу, и думал:

«И все это я заработал сам, своими руками, своим уменьем».

Обращаясь к Жмуркину, он заговорил как бы в раздумье:

— Когда мне было двадцать два года, когда я был твоих лет, Лазарь, все мое состояние, ты знаешь, равнялось сотне десятин, сугубо заложенных. И тогда же я сказал: «Я буду богат. Непременно!» И вот теперь мне двадцать восемь лет, — и у меня две тысячи десятин земли. Я богат, я очень богат. Вот что значить большое хотенье, Лазарь! Лазарь, — говорил он, когда они были уже на плотине, — все стремленье человека должно быть направлено на созидание личного своего счастья. Работай, трудись, созидай, и если ты способен, остальное все приложится. Толцыте, и отверзется вам. И твоя жизнь будет вот такими же солнечными днями. А я, я заработал уже их; мои солнечные дни занялись, и, видишь, я охмелел от счастья. А ты не собираешься теперь в монастырь, как раньше? — неожиданно спросил он Жмуркина, слегка склоняясь к нему сияющим от счастья лицом.

Тот не отвечал ни слова и только тихо рассмеялся своим похожим на кашель смехом. И тут же они чуть не столкнулись с Лидией Алексеевной Быстряковой выходившей из калитки Загореловского сада.

Загорелов поспешно подбежал к ней.

— Боже мои, вы сидите у нас, а я даже и не подозреваю этого!

Он здоровался с молодой женщиной и, покачивая головою с грустно-комичным видом нашалившего школьника, говорил ей:

— Какой я глупый, какой я глупый! Я бегаю по коноплям и гоняюсь за счастьем, за призраком счастья, а счастье сидит в это время у меня под крышей. Вы были у Анны Павловны? — спросил он ее.

Загорелов всегда звал так свою жену и в глаза и заочно, словно подчеркивая их взаимную чуждость.

— У Анны Павловны? — переспросил он весело.

— У Анны Павловны!

— А теперь светлое счастье разве не рискнет возвратиться туда же, но уже со мною?

— Не рискнет. Пусть лучше ваша милость проводит меня вот хотя бы до угла сада.

Молодая женщина говорила весело, по-видимому, невольно впадая в тон Загорелова, и вся ее хорошенькая белокурая головка с милыми голубыми глазами, с ямочкой на подбородке глядела по-детски доверчиво и кротко.

— Мне нужно торопиться. Меня ждет обед и... и муж, — добавила она.

И в тоне ее голоса внезапно послышалось выражение как бы некоторой досады или уныния, впрочем, едва уловимое, как тень облака. Через мгновенье она уже так же весело играла своим розовым зонтиком с тем же беспечным и милым видом простодушного ребенка.

А Жмуркин стоял несколько поодаль, прислонясь спиною к массивному столбу ворот, потупив глаза, бледный, точно пораженный внезапным недугом.

Можно было подумать, что ему сделалось дурно. Однако, когда Лидия Алексеевна, сопровождаемая Загореловым, двинулась уже в путь, он оправился и вошел в ворота усадьбы совершенно бодро и пожалуй даже весело. Но едва лишь он сделал два-три шага, как его слуха внезапно коснулся звук поцелуя, поспешного, сорванного украдкой, подневольная поспешность которого как бы выдавала его удвоенную ею горячность.

Звук этот прилетел со стороны тех удалившихся, и был едва уловим, как вздох сонного дерева, как шелест листа. Но он ворвался в сознание Жмуркина как буря, опустошив в нем все, все думы и все желания, закрутив в нем целые вихри самых разнородных ощущений, жутких, мучительных, диких.

Вначале Жмуркин даже слегка согнулся, словно придавленный непомерной тяжестью этого звука. А затем он поспешно побежал в сад, растерянный и бледный, чувствуя в себе лишь пламя этих вихрей. С тем же видом он подбежал к забору и припал глазами к скважине между рассохшихся тесин. Отсюда он увидел Лидию Алексеевну и Загорелова. Жмуркин впился в них глазами, пытаясь разгадать загадку; но они шли с самым невинным видом, на далеком друг от друга расстоянии, и болтали о каких-то пустяках; и ни единая черточка их лиц не наводила мысль на возможность поцелуя. Жмуркин остался доволен тем, что увидел. Вихри улеглись в нем, и мысли вновь прояснились, словно оболочка спала с его мозга.

— Ух! — с облегчением вздохнул он, отрываясь, наконец, от забора.

«Это мне показалось, — подумал он тотчас же, — этого быть не могло! Не такая она, чтобы... Не в таком стиле-с!»