Читаем Солнечные часы онлайн бесплатно

Я не собираюсь рассказывать свою историю. Не уверена, что хочу делиться ею – или своими чувствами – с чужими людьми, на веб-сайте. Лицемерием отдает. Будто пытаюсь привлечь к себе внимание. Однако у меня есть кое-какие мысли, а для обычных писем вы адреса не даете.

Интересно, выбирая имя сайта, вы хоть на минутку задумались: всегда ли рассказать о своей беде – оптимальный вариант? Как только кому-нибудь что-то расскажешь, это «что-то» становится более реальным. Зачем же вспоминать тот ужас, которого лучше бы в твоей жизни не было, да еще и выпускать его на волю, чтобы кошмар снова и снова проворачивался в головах твоих знакомых? Я ни с кем не стану делиться своей так называемой историей, а значит, справедливость не восторжествует и виновные не понесут заслуженное наказание. Мириться с этим временами бывает трудно, и все же цена за то, чтобы не провести остаток жизни с клеймом жертвы, не слишком велика.

Ах, прошу прощения. Мы ведь не жертвы, мы «выжившие». На мой взгляд, определение странное. Меня никто не пытался убить. О выживших людях стоит говорить в связи с крушением самолета или ядерным взрывом – в таких катастрофах обычно погибают все. Изнасилование в большинстве случаев жизни не угрожает, и потому подтекст некоей избранности в этом слове явно снисходителен. Дарит фальшивое утешение.

Впервые попав на ваш сайт, я рассчитывала прочесть что-нибудь такое, от чего мне станет лучше, а вышло совсем наоборот. Почему большинство ваших корреспонденток используют одни и те же до тошноты пафосные выражения: благоденствовать, поделиться и исцелиться, смеяться сквозь слезы, восстать из пепла и т. п.? Смахивает на тексты песен из плохого альбома металлического рока. И хоть бы одна призналась, что нет у нее надежды когда-нибудь оправиться от того, что с ней случилось.

Наверное, это ужасно, но я завидую многим из тех, чьи истории вы публикуете на сайте. Да, завидую женщинам, что пострадали от бессердечия приятелей или слишком много выпили на первом свидании. Они-то по крайней мере знают причину и могут сделать выводы. А на меня напал человек, которого я ни разу не видела – ни до, ни после. Он похитил меня средь бела дня; он знал обо мне все: как зовут, где живу, кем работаю. Представления не имею, откуда он узнал. Представления не имею, почему выбрал именно меня, куда увез, кто были те, другие люди. И все, довольно. В детали вдаваться не буду. Хотя, быть может, тогда вы лучше поняли бы то, что я сейчас вам скажу.

На одной из страниц вашего сайта, названной «Что такое изнасилование?», опубликован целый список определений, последнее из которых звучит так: «Любое деяние, связанное с сексуальным устрашением». И далее: «Вовсе необязательно, чтобы имел место физический контакт, – иногда достаточно непристойного взгляда или замечания, чтобы осквернить женщину». Когда я прочла эти слова, мне захотелось пристукнуть их автора.

Уверена: вы осудите меня и не одобрите это письмо, но все равно отправлю. На мой взгляд, очень важно показать, что не все жертвы насилия одинаково думают и относятся к случившемуся.

Я бы все объяснила, если б только ты был рядом. В этот самый момент я нарушаю данное тебе обещание – единственное обещание, потому что ты больше никогда ни о чем меня не просил. Ты помнишь? Конечно, помнишь. В твоем голосе не было и намека на шутку, когда ты сказал: «Я хочу, чтобы ты дала мне одно обещание».

– Какое? – Я резко приподнялась, опершись на локоть, – в порыве быть тебе полезной даже кожу обожгла о желтую нейлоновую простыню. Твоя нетребовательность поражает меня, и я всегда счастлива возможности дать тебе хоть капельку больше. – Для тебя – все что угодно! – добавила выспренно, с торжественной миной. И рассмеялась. Обещание – это ведь все равно что клятва, а мне так хочется, чтобы мы были связаны клятвами. Хоть какими-нибудь.

Ты улыбнулся моему шоу, но лишь мимолетно. Ты вообще очень серьезен в постели. Неизбежное скорое расставание для тебя – трагедия, и ты всегда выглядишь как человек в ожидании катастрофы. После твоего ухода я обычно плачу. (Само собой, ты не в курсе – еще чего! Будь я проклята, если стану поощрять твою склонность к тоске.) Зато пока мы с тобой вместе в «нашей» комнате, я всегда словно под кайфом от сильнейшего наркотика. Кажется невероятным, что мы опять расстанемся. Кажется, на этот раз встреча будет длиться вечно. Собственно, в некотором роде так оно и происходит. Потому что когда я возвращаюсь домой, готовлю спагетти на кухне или вырезаю римские цифры в мастерской, то меня на самом деле там нет. Я по-прежнему в комнате № 11 мотеля «Трэвелтел», где жуткий синтетический палас цвета ржавчины колет ступни, как щетина зубной щетки, а матрацы на двух сдвинутых кроватях – и не матрацы вовсе, а куски толстого оранжевого поролона вроде тех, что устилали пол спортзала в моей школе.

Наша комната. Знаешь, когда я поняла точно, что люблю тебя, что это не бездумная страсть, не физическое влечение? Когда ты сказал администратору мотеля: «Нет-нет, одиннадцатый номер. Непременно одиннадцатый, как в прошлый раз. Нам нужно, чтобы комната всегда была та же самая». Нужно!Не «мы хотим» – а «нам нужно». Вот такой ты у меня, обстоятельный во всем. Ты не валяешься на потертом, с жидкими кисточками диване, не забрасываешь на журнальный столик ноги в носках. Сидишь всегда прямо, полностью одетый – даже пиджак снимаешь только перед тем, как лечь в постель.

В тот день, оставшись со мной наедине, ты объяснил: «Уж очень убогий мотель. Боюсь, тебе будет противно. Если встречаться в одном и том же номере, по крайней мере, больше похоже на дом». И еще четверть часа извинялся за то, что шикарная гостиница тебе не по карману. А я даже тогда (сколько мы всего-то были знакомы – три недели?) сообразила, что не стоит и пытаться предлагать расходы пополам.

Я помню едва ли не все, что ты сказал мне за последний год. Может, если мне удастся вытащить из памяти нужную, самую значимую фразу, то она укажет дорогу к тебе? Мысль идиотская, сама знаю, – и все равно прокручиваю и прокручиваю в голове каждое твое слово. А вдруг?…

– Э-эй! – Я ткнула тебя пальцем в плечо. – Нет, каково? Совершенно голая женщина готова на все, а ты ноль внимания?

– Наоми, я не шучу.

– Да-да, конечно. Извини.

Спешки ты ни в чем не терпишь, даже в беседе. И злишься, когда тебя подгоняют. Сомневаюсь, чтобы я хоть раз тебя по-настоящему рассмешила; не уверена, что когда-нибудь видела хохочущим. Правда, с твоих слов я знаю, что такое с тобой случается, когда ты сидишь в пабе вместе с Шоном и Тони. «Я обрыдался от смеха, – часто повторяешь ты. – Так хохотал, что слезы потекли!»

Развернувшись ко мне, ты спросил:

– Наоми… Ты ведь знаешь, где я живу?

Щеки у меня вспыхнули. О черт, поймана с поличным, не отвертишься! Ты заметил, что я буквально сдвинулась на тебе и по крохам собираю все, что имеет к тебе хоть малейшее отношение. Всю предыдущую неделю я мысленно повторяла твой адрес точно молитву, даже вслух напевала за работой.

– Прочитала, когда я в прошлый раз заполнял форму в мотеле, верно? Заглянула в листок, я видел.

– Спиллинг, Чепел-лейн, 3. Прости. Ты не хотел, чтобы я знала, да?

– Так было бы лучше. – Приподнявшись, ты тоже сел в кровати, надел очки. – Не хочу, чтобы все закончилось из-за какой-нибудь глупой ошибки. Поэтому надо быть максимально осторожными.

Я закивала: конечно-конечно, все понятно.

– Но ведь администратор записала адрес. Вдруг пришлет счет из мотеля или еще что?

– С какой стати? Я всегда расплачиваюсь за номер наличными.

Тебе, наверное, легче: прежде чем уйти, ты исполняешь непременный ритуал, своего рода церемонию, отделяющую нашу с тобой жизнь от той, другой твоей жизни. Но и у меня есть свой обряд. Ночь после свидания с тобой я всегда провожу в мотеле (хотя тебя уверяю, что остаюсь там лишь изредка), а наутро бодро шагаю мимо стойки «Трэвелтел», притормаживая, только чтобы улыбнуться администраторше. И по-моему, выглядит это излишне непринужденно, чересчур живо, легко и потому наигранно.

– Никто мне отсюда никаких бумаг на дом не пришлет, – сказал ты. – И в любом случае, Джульетта не открывает даже собственную почту, не говоря уж о моей.

Я заметила, как дрогнули у тебя губы, как в уголках рта обозначились складки. Обычное явление, когда ты упоминаешь Джульетту. Между прочим, я и о ней собираю малейшие доступные мне детали. И рада бы этого не делать, да не выходит. Большинство сведений о твоей жене можно охарактеризовать как «не говоря уж о…». Она не знает, как включить компьютер, не говоря уж о том, чтобы зайти в Интернет. Она никогда не отвечает на телефонные звонки, не говоря уж о том, чтобы позвонить куда-нибудь самой.

Сколько раз меня так и подмывало сказать, что Джульетта твоя – чудила каких поискать, но всякий раз я прикусывала язык. Не хочу зубоскалить только потому, что завидую ей черной завистью.

Ты поцеловал меня, прежде чем продолжить:

– Обещай, что никогда не придешь ко мне домой и не позвонишь. Если Джульетта увидит тебя, если узнает о нас… Это ее разрушит.

Обожаю твой лексикон. Ты говоришь так поэтично, возвышенно – не то что я. Из меня же вечно сыплются всякие ерундовые подробности. Ты смотрел куда-то в пространство с таким мечтательным выражением, что я невольно оглянулась, почти надеясь увидеть за спиной серо-багряную горную гряду в дымке тумана. Разумеется, никаких гор с белоснежными шапками, всего лишь электрочайник в грязных потеках, с крупной надписью «Трэвелтел» на боку, тот самый древний монстр, благодаря которому наш кофе или чай всегда приправлены чешуйками накипи.

Куда ты смотрел? Что видел, устремив взгляд мимо меня?

На языке крутилось столько вопросов. К примеру – что значит «это ее разрушит»? Джульетта рухнет на пол, забьется в рыданиях, примется заламывать руки? Лишится памяти или рассудка? Впадет в неистовство? «Разрушение» ведь разным бывает, а я, сколько ни пыталась, никак не могу вычислить – ты жены боишься или за жену? Но я не стала тебя прерывать – по твоему серьезному тону догадалась, что ты еще не все сказал.

– Да и не в этом дело, – пробормотал ты, скручивая в жгут угол покрывала. – Мне сама мысль невыносима, что ты ее увидишь.

– Почему?

Уж по этому поводу ты точно мог бы не переживать, но я опять промолчала, чтобы не показаться бестактной. Неужели ты решил, что я умираю от любопытства и на все готова, лишь бы поглядеть на твою благоверную? Да меня, представь, и сейчас дрожь пробирает при мысли, что я увижу Джульетту. Я бы предпочла даже не знать, как ее зовут. Пусть бы она безымянной и оставалась, в идеале – почти нереальной. И ревность меньше грызла бы, если б для себя я звала твою жену «она». Но согласись, сказать тебе об этом при знакомстве я никак не могла. Воображаю, как это прозвучало бы. «Вы только не произносите имени жены, потому как я, похоже, влюбилась в вас и не желаю ничего слышать про вашу супругу!»

Вряд ли ты можешь представить, с какой тоской вот уже год я каждую ночь укладываюсь спать, зная, что в эту самую минуту Джульетта лежит в постели вместе с моимРобертом. Лицо у меня сводит судорогой и желудок стягивает в узел вовсе не потому, что она спит рядом с тобой, а потому, что принимает это как должное, как нечто само собой разумеющееся. Нет, я не истязаю себя воображаемыми сценами ваших поцелуев или супружеского секса. Наоборот, в мыслях я вижу, как, устроившись на своей половине кровати, Джульетта читает какую-нибудь нудятину вроде сплетен о разводе принца Эндрю и Ферджи или руководства для садоводов-любителей. Когда ты заходишь в спальню, она даже не отрывает глаз от книжки. Не смотрит на тебя, пока ты раздеваешься и ложишься в кровать. А вот любопытно – ты в пижаме спишь? Как-то не верится. Не могу представить тебя в пижаме. Впрочем, Джульетта этого в любом случае не замечает. Привыкла за годы брака. Для нее впереди всего лишь очередная долгая, ничем не примечательная ночь. Ей нечего тебе сказать; советы по уходу за кактусами, а тем более частная жизнь королевских особ куда увлекательнее общения с тобой. Чувствуя, что веки тяжелеют, она роняет книгу на пол и поворачивается на бок, спиной к тебе. Молча. Без поцелуя, без всяких там «Спокойной ночи, дорогой».

Ах, как я мечтаю о праве принимать тебя за должное! Пусть даже я ни за что в жизни не воспользовалась бы этим правом.

– А почему, Роберт, ты не хочешь, чтоб я ее увидела? – Я не стала бы расспрашивать, но у тебя было такое лицо… такое озабоченное, словно какая-то мысль изводила, – брови сдвинуты, нижняя челюсть выпячена. – Разве с ней… что-нибудь не так?

Кто другой выразился бы иначе: «Разве тебе за нее стыдно?» Но за последние три года я ни разу не смогла заставить себя произнести слово «стыдно». Почему? Ты не поймешь. Я ведь тоже кое о чем умолчала. Кое-что и я предпочитаю держать в тайне.

– Джульетте жилось нелегко, – отозвался ты таким тоном, будто защищал жену. Будто я ее оскорбила. – Мне хочется, чтобы ты всегда представляла меня таким, каким я бываю с тобой, Наоми, а не рядом с Джульеттой в нашем с ней доме. Черт бы побрал этот дом. Ненавижу его. Как только мы поженимся, Наоми, я подыщу другой.

Помню, после этих твоих слов я хихикнула, потому что на днях посмотрела фильм, где молодожен демонстрирует своей избраннице жилье, которое сам спроектировал и построил. Огромный, красивый дом, обвязанный гигантским красным бантом. Юный муж отнимает ладони от глаз супруги с возгласом: «Сюрприз!» – а та закатывает истерику – дескать, как он посмел с ней не посоветоваться, а поставил перед фактом.

Лично я обожаю, когда ты принимаешь решения за меня. Меня ни капельки не раздражало бы твое собственническое чувство по отношению ко мне. Я хочу всего того, чего хочешь ты. Исключая Джульетту. Правда, ты говоришь, что давно не хочешь ее, но не готов расстаться. «Речь не о „если“, речь о „когда“, – повторяешь ты. – Просто еще рано». Не очень понятно, но раз так нужно тебе, я соглашаюсь.