Читаем Солдаты второй линии онлайн бесплатно

Annotation

Днем и ночью охраняют государственную границу СССР воины в зеленых фуражках. И им всегда готовы прийти на помощь простые советские люди. Потому что есть у советских людей, живущих рядом с границей, чувство высокой ответственности и неусыпной бдительности, и ни одному подозрительному чужаку, появившемуся близ границы, не укрыться от их внимательных глаз. Вот почему жителей приграничной полосы порой уважительно называют солдатами. Солдатами второй линии...

А. Исаев

Солдаты второй линии

Ночной попутчик

Мальчик-с-пальчик

Зажигание

Глубокая граница

А. Исаев

Н. Коротеев

Солдаты второй линии

Солдаты второй линии

— Салям, Абдулла!

— Привет, Ванюша!

Старик в полосатом ватном халате и тюбетейке протянул руку русому парню, выглянувшему из кабины самосвала. Сухой, жилистый, с лицом, прокаленным солнцем, Абдулла воспринимался, как деталь окружавшего его пейзажа. Шоферы, подъезжавшие к переправе по нескольку раз в день, удивились бы отсутствию Абдуллы больше, чем если бы увидели, что высохла река.

Паром был старый. Его много раз собирались сменить, но отделывались капитальным ремонтом, и древняя посудина снова и снова честно перевозила равнодушные машины и надменных верблюдов, скептически шевеливших губами; людей со всеми их горестями и радостями, с которыми они не расстаются даже при переправах через моря и реки. Горести и радости у людей были разные, как разными были и они сами. И всех этих людей Абдулла знал, знал отцов детей, детей, ставших отцами, внуков когда-то живших дедов, потому что люди в горах живут долго и помнят очень многое. Многое — значит и хорошее, и плохое.

Люди любят жизнь, поэтому они дольше помнят хорошее. Плохое они стараются убрать, как камень с дороги. Это не значит, что плохое уходит из их памяти. Камень, скинутый с дороги, остается камнем. Плохо, когда его кладут за пазуху.

Люди говорили, а иногда они и зря говорят, что в прошлом когда-то, давно-давно, Абдулла был контрабандистом. Когда это занятие стало слишком трудным и опасным, Абдулла оставил его. Не из трусости, из трезвой сообразительности. Потом он женился.

Теперь у его домика на берегу реки, очень бурной и очень мутной, едва поросшей камышом вдоль кромки береговой отмели, бегали четверо озорных ребятишек, которым жена Абдуллы едва успевала давать шлепки. Удивительно, как у нее к вечеру не болели руки! Остальные четверо детей Абдуллы не жили дома. Двое учились в школе-интернате, а двое работали в городе.

Абдулла был уважаемым человеком, молодые звали его аксакалом — белобородым, хотя в бороде паромщика черных волос было больше. Но мудрость не всегда приходит с сединой. Народ это тоже знает. Поэтому и считалось почетным, если Абдулла пригласит кого выпить чаю. Большой чайник висел над таганцом, и около него на деревянном помосте всегда можно было скоротать время, ожидая парома. Однако оказать гостеприимство далеко не значит позвать в гости.

А гости бывают званые и незваные, нежданные и нежеланные. Человек может лишь догадываться о помыслах других людей. Когда они добрые — это совсем не страшно. Даже приятно. Мало что можно сравнить с нежданной радостью. Но плохо, если помыслы чужих людей черны, как облачная ночь в горах. Хуже всего, что узнают об этом, когда зло свершилось или уже нависло грозовой тучей. Тогда нужно иметь могучую душу и твердое сердце и встретить беду мужественно, как подобает честному человеку.

Тот вечер был тих и ясен. Ослепительные горные вершины розовели особенно ярко на чистом синем небе. Потом они стали пунцовыми, а в ущелье спустились сумерки. Когда погасли снежные пики, звезды уже сияли. С угаснувшим последним лучом небо приобрело глубину. Немигающие искры звезд уже не казались шляпками гвоздей, вбитых в свод.

Такое небо бывает после бури. А в предыдущую ночь погода разошлась вовсю. Лил дождь, и от грома содрогались горы.

Но река вздулась от прошедшего в верховьях ливня только к вечеру. Она затопила камыши. Они потянулись за течением точно водоросли.

Ночью паром обычно не работал. Машины, шедшие на строительство, заканчивали рейсы в шесть-семь часов. На переправе наступало затишье.

Абдулла ушел в дом.

Болел младший сын, и жена задержалась с ужином.

За еду сели поздно. Огромная керосиновая лампа-молния, подаренная за ненадобностью редким по доброте старшиной заставы, светила ярко.

В дверь осторожно постучали: трижды и еще два раза пореже.

Абдулла вскинул брови.

Порой прошлое приходит самым невероятном образом: полузабытым запахом цветов, пожелтевшим листком письма, отрывком мелодии. На этот раз — стуком. Так мог стучать только тот, кто пришел из прошлого.

Жена поднялась было, чтобы открыть. Она привыкла к нежданным гостям. Мало ли кто заночует у переправы.

Абдулла остановил ее. Он поднялся с ковра и сам открыл дверь.

— Салям, Абдулла, — послышалось со двора.

— Алейкум салям... Входите...

— Не узнаешь?

— Я смотрю со света, а вы из темноты.

— У тебя гости?

— Нет. Только домашние.

— А плов?

— Я ужинаю.

— Один?

— С семьей.

— Богато живешь.

Помедлив еще мгновение, человек вошел боком, словно, приоткрой он дверь на ладонь шире — и весь свет увидит, кто вошел.

— Богато живешь, — еще раз повторил пришелец, оглядев комнату. — Конечно, старые сбережения...

— Проходи, Керим. Гостем будешь. Садись.

Гость сел и жадно принялся за еду.

— Издалека? — спросил Абдулла.

— Как тебе сказать... Мой дом можно увидеть, если подняться на южный склон этой горы, — сказал Керим, протянув пиалу за новой порцией плова.

— Понятно.

Они долго разговаривали.

— Не пойму только одного. Я всегда был бережливее тебя. И денег у меня тогда было больше. Я же тебе их платил. И вот...

— Плохо тебе живется, Керим?

— Мне? Ты, наверное, видел самый высокий и самый красивый дом там.

— Разве ты наместник?

— Нет, но мой дом рядом. Вот я и пришел напомнить тебе о нашей прежней жизни. Вспомнил тебя, как друга.

Абдулла молчал.

— Ты неплохо живешь. Но можешь еще лучше. И делать для этого ничего не нужно. Ты же знаешь, что молчание самая дорогая вещь.

— Я знаю даже, что оно самая дешевая, — сказал Абдулла и показал глазами на рукоятку пистолета, вылезшую из-за полы халата гостя.

Керим тихонько засмеялся:

— Ты же всегда был умным человеком, Абдулла. Но я не привык говорить о делах в присутствии женщины.

— Хорошо, — сказал Абдулла.

Жена вышла.

— Я вижу, ты не очень рад мне, — сказал Керим, опершись локтями о колени. — Но прошлое — камень на шее. И если подтолкнуть человека с таким камнем, он вряд ли выживет.

— Знаю.

— Все твое благополучие — дом, если я попадусь куда-нибудь...

— Знаю.

— Ты умный человек, Абдулла.

— Знаю.

— Значит, мы не будем ссориться?

— Нет.

— Хорошо.

— Ты один, Керим?

— Как тебе сказать...

— В твои годы, наверное, не легко идти под водой с тростником в зубах, держа в руках камень, чтобы не всплыть...

— Благодарение Аллаху за вчерашнюю ночь, — вздохнул Керим.

Потом он достал склянку с гашишем. Протянул Абдулле.

— Благодарю, — сказал Абдулла, — когда придут остальные?

— Вовремя. Они придут, если я им подам знак.

— Сегодня? — спросил Абдулла.

— Ты дрожишь, как осел перед седлом.

— Я хочу, чтобы вы скорее ушли.

Керим улыбнулся. И по-хозяйски растянулся на ковре.

— Скажи женщине, чтобы подала чаю.

Чай пили в солидном молчании, как и подобает мужчинам. Потом Керим посмотрел на часы.

— Пора? — спросил Абдулла.

— Ты, как застоявшийся конь.

— Сколько платишь с головы?

— Я тебя никогда не обижал, — заметил Керим.

— Это мне лучше знать.

Керим усмехнулся:

— Не обижу. Ты же знаешь, что времена трудные. Прожить у нас дорого, а жизнь недорога.

— Ты, Керим, не жалуйся. Твой дом — рядом с домом наместника. Называй цену. Подойдет — помогу.

Начался долгий и жестокий спор. Через слово поминая имя Аллаха и призывая его в свидетели, оба старались не уступать. Наконец Керим сдался. У него не было выхода. Он не знал старой контрабандистской тропы, ведшей через хребет прямо к окраине областного центра. Здесь ходил только Абдулла, который ревностно оберегал свою тайну. Потом, трезво взвесив во время горячего спора, что уж в следующий-то раз ему не придется платить столько, и утешившись этим, Керим уступил.

Они сели рядом, и Абдулла начертил точный план тропы. Они долго обсуждали детали его. Керим был дотошен, а Абдулла терпелив.

— Деньги, когда вернусь, — сказал Керим собираясь.

— Идем, я провожу тебя, — ответил Абдулла и, выходя, сунул под халат веревку.

Они вышли во двор. Абдулла замешкался у двери, которая никак не хотела закрываться. Он нагнулся, поднял камень и спрятал за пазухой.

— Хорошая ночь, — сказал Абдулла, — луна народилась вчера и еще не дает тени.

— И видно хорошо.

Они отошли от дома и остановились в густой тени скалы.

Керим прокричал козодоем. Ему ответили.

— Вас двое? — спросил Абдулла.

— Двое, — ответил Керим и тут же тяжело осел на землю.

В темноте не было видно ни как Абдулла коротко размахнулся, ни как Керим упал, ни как Абдулла быстро, бесшумно связал его и взял оружие.

Из дальней расселины вышел человек. В призрачном свете звездной ночи он казался тенью, неплотной, мерещущейся.

Пройдя половину пути до скалы, в тени которой стоял Абдулла, он снова прокричал козодоем. Услышав ответ, двинулся дальше.

У самой границы призрачного света и густой тени его остановил окрик:

— Стой! Руки вверх!

Человек метнулся.

Грохнул выстрел.

Человек припал на ногу, застонал.

— Руки вверх! — властно скомандовал Абдулла.

Человек повиновался.

Абдулла быстро обыскал его и тоже связал. Потом еще три раза выстрелил вверх.

Когда с заставы прискакала группа, Абдулла сидел на камне, а рядом с ним — жена. Около них лежали двое связанных нарушителей.

Пересыпая слова проклятиями, Керим стал кричать, что Абдулла — бывший контрабандист.

— Это правда, начальник, — сказал Абдулла. — Это было тридцать лет назад. Было.

— Мы знаем, Абдулла. Знаем, что тридцать лет после того ты был честным человеком, Абдулла. А сейчас показал себя отличным солдатом. Солдатом второй линии...

Ночной попутчик

Когда Анна подбежала к остановке, то увидела в ночной темноте лишь красные стоп-сигналы ушедшего автобуса.

«Вот несчастье! — с досадой подумала она. — Надо же было так заболтаться у Ксюши!».

Ждать автобуса, который с трехчасовыми промежутками ходил в припограничную деревню, где она жила, не хотелось. Девушка долго стояла на обочине, решая, что лучше сделать: вернуться к подруге, тоже учительнице, и переночевать у нее или пойти пешком. До села было километров десять. Анне не раз приходилось возвращаться в село запоздно, и она хорошо знала дорогу, сбегающую с одного лесистого холма на другой.

Анна посмотрела в другую сторону, словно надеясь на необыкновенное: увидеть очередной автобус. Но необыкновенного не произошло.

Вздохнув, Анна снова посмотрела в сторону ушедшего автобуса, теперь уж ясно осознав, что придется идти пешком. Первый автобус будет лишь в половине десятого утра, а занятия в школе начинаются в девять.

Ей нельзя опаздывать на урок. Она вообще должна прийти в школу пораньше и поделиться радостью с директором и учителями. В районном отделе народного образования ей удалось выхлопотать целый тюк наглядных пособий, а это что-нибудь да значит.

«Пойду, — окончательно решила Анна и подняла воротник плаща. — Может быть, по дороге какая попутная машина догонит».

Неожиданно она увидела в тени куста человека. Видимо, он здесь стоял довольно давно, только, занятая своими мыслями, Анна не обратила на него внимания раньше.

Мужчина, не двигаясь с места, спокойно спросил:

— Тоже опоздали?

— Опоздала.

— Плохо, — сказал мужчина, вздохнув. Он погремел коробком, как это в темноте делают все курильщики, чиркнул спичкой, зажав ее в ладонях, зажег папиросу.

— Плохо, — повторил мужчина, затянувшись.

Анна увидела его лицо, чуть раздосадованный взгляд, какой, верно, был и у нее.

— Что и говорить, — ответила Анна. — Если только попутная какая пойдет.

— Ну, на это рассчитывать не приходится. К нам-то вряд ли кто сегодня поедет. Только вчера тес привезли. Свинарник перекрывать.

— Свинарник?

— Говорили, что свинарник. Нам, механизаторам, до него нет дела.

— А я слышала, что школу.

— Меня это тоже не волнует. Семьей еще не обзавелся.

— Разве школа интересует только тех, у кого дети?

— Сразу видно, что к детям отношение имеете, — сказал мужчина и добавил: — Хоть вашего лица в темноте и не видел, а, может, знакомая.

— А по голосу не узнаете?

— Козловка большая.

— А вы у нас живете?

Мужчина затянулся, стряхнул пепел:

— Да нет.

— В Вишневке?

— Поближе, — сказал мужчина и как-то неприятно хмыкнул. — Поближе. Вишневка-то сорок километров в другую сторону. Проверяете?

— Район — пограничный.

— Документы показать?

— Покажете кому надо, — сказала Анна.

— Покажу.

Анна почувствовала, как мужчина ссутулился, будто приготовился к прыжку. И это «покажу», холодное, точно нож блеснул.

Анне стало страшно.

Только теперь она обратила внимание, что курит мужчина, зажав папиросу в кулак: так огонек со стороны не виден. Анна решила, что все же лучше идти, чем стоять на месте, дожидаясь неведомо чего. Незнакомец зашагал рядом. Похрустывал гравий под ногами девушки. Мужчина же шел почти неслышно, только изредка звякнет камень.

Отчужденность не исчезала.

«Только бы вида не подать. Что ему стоит ударить? Ничего. Ни крик, ни бегство не помогут. От райцентра уже километра два. Кругом ни души. Ближайший пограничный пост за Козловкой. А на околице — застава. Знает ли он об этом?».

Видимо, и неизвестный почувствовал напряженность молчания.

— Да чего вы забеспокоились? Свой я.

Анна собралась с силами и постаралась ответить как можно безразличнее:

— Чего это мне беспокоиться?

— Но ведь забеспокоились? — настойчиво спросил мужчина.

— Да мне-то что? В пограничную зону прошли? Прошли. Значит, документы у вас проверены.

«Что он ответит на «прошли»? Заметит ли он это «прошли»? Я два раза сказала «прошли», а не «живете». Заметил?»

— Вот и правильно. Вы сообразительный человек. Как зовут-то вас?

— Анна, — и подумала: «Нет. Не заметил».

— Замужем?

— Нет. Тоже одинокая.

— Почему тоже?

— Как и вы.

— А! — и засмеялся. — А я думаю, почему тоже.

— Забыли? — и спохватилась: «Насторожится. Поймет, что догадалась! Вот язык!». — Добавила:

— Вам, мужчинам, стоит из дома выйти, как сразу холостыми становитесь. Или командировочными.

— Я не командировочный. Я тут живу.

— Знаю, что живете. Это так говорят: не женатый, не холостой, а командировочный. Временно свободный.

И они оба рассмеялись.

Анна заметила, что смеялась-то она естественнее, совсем как по-настоящему. А он будто просто «ха-ха» произносил.

Болтая, они поднимались на холм.

Удивительно тяжело с чужим. Догадываешься, что чужой. И не спросить, не сказать. Но он чужой. От него холодом несет, как от большого камня.

Вот рядом идет, наверняка, разведчик. Как по горячей сковородке идет. Даром что русский.

Занятый разговором, попутчик совсем успокоился и тоже пытался шутить.

Поднявшись на холм, они увидели внизу долину, разбросанные в ней цепочки огней на деревенских улицах, едва различимую в темноте безлунной ночи широкую реку — рубеж.

Попутчик остановился:

— По дороге пойдем или в обход, по тропинке? — спросила Анна.

— А куда мы попадем?

— Прямо к околице Козловки. Мой дом как раз на краю села.

— В гости приглашаете?