Читаем Сократ и афиняне онлайн бесплатно

На агоре стоял невообразимый шум, особый гул: смесь голосов и скрипов. Кричали все: люди, овцы, козы, свиньи, лошади, петухи, гуси, ослы, мулы, коровы и все остальные. Скрипело все: телеги, настилы, дощатые и камышовые перегородки между столами с товарами, сами столы, лавки, двери, сандалии и все остальное. Афиняне и приезжие спешили на рынок. Уже мелькают то тут, то там агораномы, рыночная полиция, ситофилаки, метрономы, прометреты, озабоченные тем, чтобы торговля шла без обмана и с пользой для государства. Мулы, ослы и лошади тащат тележки с амфорами, с бочками, с мешками и с какими-то тюками. Рыбаки несут корзины, доверху наполненные судорожно вздрагивающей рыбой. Рабы несут мешки с хлебом или лениво плетутся за хозяином, неся складной стул для него. Рынок поделен на круги, и в каждом из них — свой товар. Протискиваясь среди шумной толпы, выкриками предлагают свой товар торговцы лепешками и холодной питьевой водой. Между головами людей мелькают шлемы приезжих (афиняне надевают шлемы, только покидая свой город) и изредка — остроконечные шляпки женщин. Торговля обычно идет до полудня. После полудня все убирается до следующего дня.

Сократ любил в это время толкаться на агоре. В Афинах сейчас не так много приезжих, как бывало в прежние годы. Раньше здесь бывали и торговцы, и политики, и те, кто приезжал полюбоваться великими произведениями искусства знаменитого города. Много людей на агоре с утра толпятся около постамента со статуями героев и олимпиоников, где вывешивают извещения о народных собраниях и вопросы, которые на них будут рассматриваться. Здесь можно увидеть проект предлагаемых законов или списки граждан, назначенных для отправки в военный поход. Здесь собираются эфебы, готовящиеся к военной службе. Вот записка, судя по обещанной сумме, богатого гуляки, который назначил гетере Панталии место и время встречи: «Божественная Панталия, выбранная богами для радости, жду тебя с горящим сердцем и с кошельком персидских золотых монет в 20 мин[1] у Итонских ворот на закате солнца». В небольшом кружке из пяти-шести человек разгорелся нешуточный спор о готовящейся театральной постановке. Здесь, у этого постамента со статуями героев и олимпиоников, идут самые ожесточенные споры о ведении войны и заключении мира, о постройке новых кораблей и возведении зданий, храмов, святилищ на Акрополе, на Агоре, в Афинах. Многие видные политики — Ксантипп и Мильтиад, Фемистокл и Аристид, Эфиальт и Кимон, Перикл и Фукидид, Никий и Алкивиад — начинали свою карьеру со споров на Агоре. Вот и сейчас кто-то из честолюбцев, готовясь к предстоящим выборам, тоже решил укрепить свою репутацию умного человека, добропорядочного гражданина и опытного политика. Но мысль выбрать для этого кого-либо из известных людей полиса — не совсем удачная, если ты сам не готов для такого уровня споров. Но хуже того, что решил этот безумец, не придумаешь: он осмелился втянуть в беседу Сократа.

— Хайре, мудрейший Сократ! Говорят, что с помощью твоих советов многие в прежние годы сумели стать большими политиками. Не дашь ли и мне несколько таких ценных советов, как управлять государством, чтобы оно процветало и набирало силу?

— Хайре, любезный Лекон! Ты уже мудр, чтобы слушать мои советы, — начал Сократ, ожидая, как и Лекон, чтобы около них собралось побольше народу. Афиняне с первых же слов Сократа притихли, зная, что если уж он начинает хвалить самовлюбленных задир, то едкая ирония не заставит себя долго ждать. Для глупцов с неоправданно высоким самомнением такая встреча может окончиться и позором. Так оно и вышло для Лекона — человека именно такого разряда. — Ты так умен и рассудителен, что решил сначала учиться тому, чем собираешься заниматься. Этим ты на стадию[2] превзошел всех эллинов и афинян в достоинствах. Если ночью Селены нет, люди ходят с факелами. Учение — это факел в темноте жизни. — Безобидная фраза Сократа вызвала град насмешек в адрес Лекона, известного двумя своими качествами: невежеством и чрезмерными амбициями. Высокое мнение о себе, причем ничем не обоснованное, граничило у него с манией величия. Поэтому намеки Сократа могли оставаться неясными лишь для самого Лекона да для некоторых подобных ему ротозеев. Лекон, приняв хвалебные слова за чистую монету, еще пуще надулся от важности.

— Не уходи от разговора, Сократ. Я ведь тоже могу дать полезные советы некоторым мудрецам. Так будем же полезны друг другу, — последнюю фразу Лекон произнес с таким сарказмом, что свидетели этой беседы чуть не попадали со смеху. Полагая, что этот смех — оценка тонкости его юмора, Лекон входил в раж. — Вот ты вроде бы самый известный мудрец среди афинян. Ну и что? Чему ты можешь меня научить, чего я не знаю?

— Дорогой Лекон, ты так говоришь, будто было бы лучше, если бы я был самым известным глупцом среди афинян, — безобидно пошутил и Сократ.

— Клянусь Зевсом, Сократ, афиняне слышали, как Ксантиппа кричала на весь квартал так, что было слышно от Милетских ворот до Диахаровых, что мужа глупее, чем ты, нет не только в Аттике, но и во всей Греции, ибо ты, будучи мудрее любого софиста, денег за обучение не берешь. Живешь беднее, чем самые глупые из эллинов. Многие афиняне, кажется, готовы согласиться с твоей женой, — язвил Лекон, купаясь в удовольствии от своего остроумия и мудрости, подмигивая окружающим и ужимками подчеркивая особое значение, которое он придает словам «ты мудрее».

Дружный смех афинян, столпившихся вокруг, говорил о том, что среди них немало тех, кто поддерживает мнение Лекона, неразумно пожелавшего потягаться в остроумии с Сократом. Смех толпы испугал стоящую неподалеку лошадь, и она громко заржала, усилив веселье публики.

— Любезный Лекон, я слышал, что ты интересуешься не только политикой, но и хорошо разбираешься в лошадях. Скажи, хорошее ли это животное, пожелавшее принять участие в нашей беседе?

Лекон неторопливо и важно повернулся к лошади, стоявшей позади него. Оглядел с видом знатока, и чувствовалось, что ему нравится, когда его считают знатоком лошадей. И важно изрек:

— Судя по породе, да!

— А как ты думаешь, милый Лекон, много ли у нее денег?

Наступила тишина. Заметно было, что вопрос Сократа поверг в недоумение не только одного Лекона, но и многих присутствующих.

— Как у лошади могут быть деньги?! — возмущенно ответил Лекон. — Ты же не сумасшедший, чтобы задавать такие вопросы!

— Спасибо, дорогой Лекон, что не сомневаешься в моем здравом рассудке. Но тогда, чтобы и я не сомневался в твоем, помоги мне ответом на такой вопрос: почему лошадь, не имеющая денег, может быть хорошей по природе своей, а я, не имеющий денег, не могу быть хорошим человеком, если я родился с хорошей душой?

Отхохотавшись, толпа стала, скучая, расходиться, видя, что Лекон, набрав полную грудь воздуха, раздувает щеки, шумно выдыхает и снова набирает, и снова выдыхает, но не может ответить ничего внятного на такой, казалось бы, простой на первый взгляд вопрос Сократа. Отвернувшись от собеседника, Лекон побежал, напоминая собаку с поджатым хвостом.

— Хайре, Геронакс! Фортуна не покидает опытных охотников, — говорил Сократ, разглядывая на повозке связанных зайцев, а в большой клетке — дроздов и жирных фазанов. — Видимо, отец выучил тебя многому, а ты сумел сохранить и преумножить его знания и опыт.

— Хайре, Сократ! — радостно отвечал польщенный охотник. — Быстроногая Артемида не оставляет меня и братьев без своей помощи. Здесь лишь демонстрация, а настоящая добыча дома. Если захочешь, чтобы Ксантиппа приготовила тебе к ужину дичь, приходи к нам домой, сам выберешь, что пожелаешь.

— Спасибо, Геронакс, но твой товар мне не по карману. Ячменная лепешка, смоченная в разбавленном вине, — вот мой завтрак. А Ксантиппа, если и научилась готовить дичь, то только благодаря тому, что помогала поварам в богатых домах.

— Да, Сократ, ты прав. Основные покупатели — люди богатые. Нам же, охотникам, и самим дичь перепадает лишь по большим праздникам, иначе не выжить. Сети и силки для птиц дорогие, а хорошая охотничья собака стоит на рынке почти как раб. Ножи, ремни и другое снаряжение тоже недешево. Да-а, не самые лучшие времена… Война распугала не только людей, но и зверей, птиц и даже рыб. Многие леса и рощи пострадали от пожаров. Исчезли и волки, и лисы. Раньше в горах водились пантеры, теперь о них совсем не слышно. Не скоро заживут раны у людей и земли от этого безумия. Расплодились лишь мухи да шершни.

— Так ты, Геронакс, тоже считаешь войну видом общего безумия? — лукаво спросил Сократ, смеясь. — Я полагал, что такая мысль пришла в голову лишь мне одному…

— Благоденствия вам, Сократ и Геронакс, — вмешался в разговор продавец овец и коз. — Не только леса и рощи пострадали. Посмотрите, что стало с пастбищами! Негде пасти лошадей, коров, коз и овец. Все затоптано, испорчено или полито кровью. Водоемы и реки загрязнены, полны гнили, мусора и трупов животных. Кустарники на склонах вытаптываются и исчезают, потому что в летнюю жару скот угоняют в горы. А внизу их вырубают те, кто оставляет животных на равнине: чтобы кормить коз, обрезают молодые ветки с листочками. Не осталось дубов, негде собирать желуди, чтобы кормить свиней.

— Ты прав, Эвипп, от неразумной войны пострадали все: и люди, и животные — домашние и дикие, и земля, и водоемы — реки и озера, и растения, и горы, и равнины, — лицо Сократа стало цвета печали — серым. — Гнев богов за неразумность людей велик. Потеря добродетели — потеря могущества и славы. Любезные Геронакс и Эвипп, если вы меня простите, что мешаю вашей торговле, то я бы хотел рассмотреть с вами один вопрос, на который у вас, возможно, найдется более полный ответ, чем те жалкие догадки, что есть у меня.

— Не только мы, но и все, кто собрался тебя послушать, Сократ, охотно примут участие в беседе. Но, как мне кажется, Сократ, ответ на вопрос, который ты собираешься искать, ты уже нашел и без нас. Ты, видимо, хочешь, чтобы мы тоже узнали то, что ты нашел, — под улыбки собравшихся сказал Эвипп, указывая рукой на людей, которые полукругом встали около повозки Геронакса, прижав бедного мула к колесу так, что он нервно оглядывался и мотал головой, словно размышляя, лягнуть или укусить кого-либо из давящих на него.

— И что это за вопрос? — спросил кто-то нетерпеливо позади Сократа, который, обернувшись на голос, хитро прищурил глаза и улыбнулся.

— Если ты похож на отца, когда тот был молодым, не только лицом, но и своим желанием побыстрее все узнать, то, я думаю, ты один из сыновей Лизиса.

— Ты прав, Сократ. Я — Фаррасий, младший и единственный оставшийся в живых его сын. Остальные шестеро ныне тихо лежат в кипарисовых гробах в общей могиле по дороге к роще Академа, — молодой человек отвернулся, чтобы скрыть невольные слезы.

— Знаю твоего отца, передай ему поклон и пожелания иметь силу, чтобы пережить такое горе. Не раз видел его работу в эфебионе[3]. Замечательный мастер своего дела. Вырастил тысячи крепких телом и духом афинян. Работа педотриба[4] требует не только умения метать копье и диск, быстро бегать и далеко и высоко прыгать, хорошо бороться, плавать и ездить верхом, но и любви и настойчивости, терпения и целеустремленности.

— Хайре, Сократ, хайре, — послышалось со всех сторон, когда он вошел в цирюльню Авгия.

— Доброго дня всем! Клянусь собакой, Авгию самый маленький доход от меня. Кудри мои повыпадали…

— Или, слышал, Ксантиппа повыдирала, — добродушно съязвил кто-то из-за чужих спин.

— Не прячься, Поликл, я твой голос хоть среди сотен голосов мулов и ослов на агоре безошибочно узнаю, — ответил Сократ под хохот собравшихся. — Мне, может, не так повезло с женой-красавицей, как тебе с Телесиллой. Но моя родила мне троих сыновей. Ты же, видимо, одну из самых красивых женщин Афин ласкаешь плохо, что она никак не может осчастливить тебя наследником. Может, дело как раз в кудрях, и стоит некоторым мужьям их повыдергивать, чтобы не соблазнялись их красотой другие женщины, и тогда дома проку от них будет больше.

Под хохот афинян, раздавшийся по поводу намеков Сократа, Поликл поднялся, махнул добродушно рукой и примирительно промолвил:

— Опасно с тобой шутить, Сократ. Но это наше общее с Телесиллой горе — жалеем, что у нас нет детей, хотя мы прожили вместе счастливо уже почти два десятка лет. Нет для эллина больше горя, чем умереть, не оставив наследника. Мы решили усыновить сразу двоих и будем заботиться о них не меньше, чем о родных.

— Извини, Поликл, я не хотел обидеть тебя. Шутка получилась плохая. Брачные боги милостивы. Эрот щедр на подарки семейным парам. Вы еще достаточно молоды, все может измениться к лучшему. Я впервые стал отцом, достигнув акмэ, тогда как в этом возрасте многие уже имеют нескольких взрослых детей. А доход Авгию от меня действительно малый: хоть я и философ, но носить длинные волосы, как многие философы, не могу, волос на голове нет, ушли, наверно, вместе со способностью понимать, что, где и кому нужно и можно говорить, с кем и как шутить, да и вместо бороды и усов у меня лишь редкая мягкая щетина.

— Сократ, дорогой! — вскричал, не отрываясь от дела, хозяин. — Если бы я тебя не знал, подумал бы, что ты сбиваешь цену за работу. И волосы у тебя на голове еще водятся, хотя и стали мягче, чем в молодости, и до лысины дело еще не дошло. Я с удовольствием побрею тебя бесплатно, даже если и в этот раз ты откажешься объяснить, почему раз в полгода сбриваешь бороду, а потом отращиваешь снова. Для меня немалый доход — уже сам твой приход. Большая честь — брить бороду, пусть небольшую и мягкую, великого мудреца Греции. Посиди еще немного, вот обслужу Дикеогена, он спешит домой: у него жена на сносях, и Сарпедона быстренько, он еще с вечера договаривался со мной, что побрею его сразу, как он придет, — медленно, но громко изрекал цирюльник, чтобы слышали как можно больше людей вокруг, указывая на удивленного толстого колбасника, у которого и жены-то никакой не было, и на лохматого и всего обросшего ламповщика, который ни о чем таком не договаривался.

Авгий льстил искренне, но не без корысти, понимая, что вслед за Сократом сейчас потянутся сюда те, кто и не собирался сегодня в цирюльню. Придут послушать шутки и беседу Сократа многие. Так что бесплатное бритье Сократа окупится многократно.