Читаем Союз любви (проза, стихи) онлайн бесплатно

Надежда Владимировна Веселовская

СОЮЗ ЛЮБВИ

проза, стихи

Содержание:

Союз любви (повесть)

Баба Тата (рассказ)

Святая Русь (стихи)

СОЮЗ ЛЮБВИ

повесть

Иисусе, союз любви положивый

между мертвыми и живыми...

(Акафист за единоумершего)

  1

Иван Петрович Сидоров попал в больницу.

Такое случалось с ним и прежде, но теперь все было иначе. Это его озадачило. Правду сказать, он не любил новшеств - медицину признавал только традиционную, и вообще во всем отдавал предпочтение издавна устоявшимся порядкам. События последних лет окончательно убедили его в том, что новшества - это чаще всего изменения к худшему, особенно в общественной жизни.

Вот и сейчас Иван Петрович заволновался - а не связана ли больница, куда он не помнил, как попал, с насильственным воздействием на человеческую психику? Возможно, здесь правят бал экстрасенсы, которые были для него чем-то средним между пустыми болтунами и представляющими опасность монстрами. Но в следующую минуту он уже знал, что ничего подобного в этих стенах нет. На каких основаниях сделан данный вывод, Иван Петрович и сам не мог бы сказать, хотя легковерностью не отличался и обычно брал в расчет только факты. Но эта внезапная уверенность не требовала доказательств - в ней была непреложность истины.

Облегченно вздохнув, он продолжал раздумывать о месте своего пре­бывания. Бесспорно, что оно представляло собой нечто необычное. Он понял это еще вчера, когда пытался выяснить свой диагноз, а молчали­вые медсестры в белом лишь неопределенно покачивали в ответ головами.

Впрочем, некоторые считали их медбратьями, а по одежде и высоким тонким фигурам было не отличить.

Эти братья-сестры сами по себе были явлением удивительным. Похожие как две капли воды, они бесшумно двигались по палате, склонялись к из­головьям больных, что-то делали - но невозможно было определить и ос­мыслить, что именно. Иван Петрович ни разу не видел у них шприцев, тер­мометров, мензурок с лекарством - вообще никаких свойственных медперсо­налу предметов. Тем не менее, никто из больных не сомневался, что неу­ловимыми действиями этих белых фигур совершается нечто важное, связанное с их чаемым за семью горами выздоровлением. Все очень любили, когда братья-сестры останавливались возле них.

Сейчас они стояли над Иваном Петровичем, взглядом указывая на его руки, ноги, грудь, голову; отдельно на глаза, уши и рот. Он вдруг понял, что болен действительно тяжело. Выпусти его сейчас отсюда, и он просто не сможет жить: руки станут дрожать и путаться, ноги откажут носить его в недосягаемо-прекрасном внебольничном мире, сердце беспомощно за­частит, дыханье свернется в груди комком и язык прилипнет к гортани... а слух? - он не выдержит чистоты и силы звука; а глаза? - их же ослепит!

Итак, для настоящей жизни он оказался не годен. Но вместе с этим горьким сознанием к Ивану Петровичу пришло вдруг какое-то смиренное облегчение: больница впервые представилась ему не только долгосрочным затвором, но еще и убежищем, укрытием. Здесь он на месте, и здесь что-то делается для того, чтобы... но при мысли о полном исцелении у него закружилась голова.

Между тем подошло время процедуры, выхлопотанной для некоторых в палате их родственниками. Это здесь было принято: несмотря на угадываю­щееся изобилье, многие блага для пациентов напрямую связывались с тем, как о них заботятся по ту сторону больничной стены. В том числе и це­лебный душ, похожий на светлый праздничный дождь в начале лета.

Он проливался прямо над койкой, мгновенно высыхая с белья и, должно быть, чудесно освежая зудящее коростой и язвами тело. Наверняка в нем были растворены какие-то укрепляющие вещества: Иван Петрович заметил, что после процедуры больные некоторое время держались бодрее. Если бы Саша, его дочь, знала... Но он не мог ей сообщить. Большинство боль­ных, как он понял, условились со своими близкими заранее; те же, кто хотел наверстать упущенное сейчас, должны были просить особого разре­шения. А он еще не настолько освоился здесь, чтобы обращаться с просьбой. Для этого надо было свыкнуться с новыми порядками, почувст­вовать в себе какую-то внутреннюю силу... словом, он был не готов. Да и Саша за краткое свидание вряд ли смогла бы понять все то, что отец собирал тут по крупицам, составляя из них общую картину.

В палате запахло свежестью - над избранными койками сверкнули серебристые водяные нити, точно такие, какие Иван Петрович запомнил однажды в детстве. А может быть, еще более серебристые. В тот день бабушка с утра сказала ему, что будет дождь.

- А вдруг нет? - усомнился Ваня, уже тогда проявлявший склонность к бесспорной логике и некоторый скептицизм . - Откуда ты знаешь, что обязательно?

- Должен быть, - не отступалась бабушка. - В день Святого Духа всегда упадет с неба хоть несколько капель. Так сходит на землю благодать...

Заинтересованный Ваня узнал, что Духов день бывает назавтра после Троицы (Помнишь, мы вчера украшали дом березкой?) и с особым внима­нием приглядывался к струйкам дождя, действительно собравшегося пос­ле обеда. Против обыкновения бабушка не загоняла его домой, и он выс­кочил в поле, граничащее с забором дачи. Тут много-много травяных стеблей одновременно сгибались навстречу дождю, словно клали ему пок­лон - и опять выпрямлялись, встряхивая головками колосков и цветочными шапочками. Было похоже на то, как вчера в церкви батюшка кропил всех короткой лохматой кистью, от которой летели такие же переливча­тые брызги. А люди склоняли головы и кланялись, совсем как это зеле­ное море: овес, кашка, мышиный горошек, еще какие-то травы...

Воспоминание церкви было сугубо детским в жизни Ивана Петровича - после семи лет он туда уже не ходил. И бабушку потерял рано, вскоре после того запомнившегося лета. Родителей у него не было, и вот - че­реда интернатов, познание жизни совсем с другой стороны, потом собст­венная, с трудом проторенная колея, Саша, работа, старость - словом, все, вместившееся между тем давним дождем и сегодняшним, столь похо­жим на него, душем... Вдруг Ивану Петровичу показалось, что лежит он не на больничной койке, а на бабушкиной кровати - старинной, с желез­ными шарами и шишечками, изученными им в детстве вдоль и поперек. В следующий момент его овеяло чем-то изначально знакомым, но неуловимым, словно беззвучный шелест или давно выдохшийся аромат — в этом дуно­вении была бабушка! Он потянулся навстречу, но все уже кончилось, про­пало. Оставалось лишь размышлять, существует ли какая-нибудь связь между его ощущеньем и этой совершенно особенной, исключительно непо­нятной больницей? Может быть, бабушка здесь когда-то лечилась; он ведь ничего не знал о ней с тех пор, как соседи вызвали скорую помощь, а его увели к себе...

Иван Петрович протер незаметно закрывшиеся глаза и вновь вернулся в окружающую действительность. Здесь все было по-прежнему: завесы дож­дя, пахнущего травой и солнцем, дрожали над койками счастливцев, для которых постарались близкие. Остальные смотрели не произнося ни слова. В палате установилась какая-то особенная просторная тишина, подчерки­ваемая журчаньем струй и еще одним, сливающимся с ним, звуком. Прислу­шавшись, Иван Петрович понял, что это пели стоящие у дверей братья-сестры. На сей раз он уловил в их действиях смысл: стоило водяному занавесу над чьей-либо койкой уклониться в сторону, как они повышали голос, возвращая его тем самым на место. А поодаль встали для того, чтобы не подчеркивать своего участия: для процедуры старались родст­венники, и братья-сестры, видимо, не хотели лишать их ведущей роли, создавая иллюзию полной самостоятельности. Однако Иван Петрович видел, что без братьев-сестер ничего бы не вышло: они подхватывали исходящую от родственников инициативу, осветляли и выравнивали ее, чтобы послать выше, туда, откуда шел благодатный дождь. После этого им оставалось только следить, чтобы струи не отклонялись от верного направления - не то на больного могли бы попасть всего-навсего отдельные брызги.

Захотелось узнать, что же они поют. Это было одно протяжное слово, переплескивающееся на гласных "а", "и", "у", рассыпающееся снопом сол­нечных зайчиков на звонких "л". Пелось оно терциями, с кратким пере­рывом после того, как прозвучит трижды. И почему-то несомненно связывалось в сознании с личностью Главврача.

Он был основателем и центром больницы. Его присутствие чувствова­лось здесь повсюду, хотя в палату Главврач как раз не входил. Он да­вал братьям-сестрам все указания, не имея при этом нужды осматривать больных. Он и так знал о каждом более, чем можно себе представить.

Рассказывали, что если встретить Главврача лицом к лицу, все твои проблемы как рукой снимет. Но такая встреча грозит потрясеньем, ко­торого неподготовленный человек не вынесет. Подготовленным же счи­тался здесь тот, кто уже успешно прошел курс леченья и должен был вот-вот покинуть больницу. Таким образом, свидание с Главврачом ста­новилось одновременно и актом выписки - после него начиналась для че­ловека новая, совершенно иная жизнь. Жизнь с большой буквы.

Но подобное случалось не столь уж часто. Чересчур много кро­потливого созиданья, ускоренного встречной помощью родственников, требовалось на то, чтобы возродить глубоко разрушенное человеческое естество.

Однако и этому следовало радоваться - говорили, что раньше больницы вообще не существовало и люди обречены были умирать. Все изменилось, когда Главврач добыл чудодейственное лекарство, ради которого рисковал жизнью. Он сам бросился в пропасть смерти, чтобы найти ей противоядие. Он нашел его, победив таким образом смерть; с тех пор открылась больница.

На основе этого удивительного лекарства изготавливались специальные препараты для больных. Но опять-таки - достать их могли только родствен­ники, или друзья, или просто люди, желающие отблагодарить за когда-то сделанное им добро, - словом, кто-то из находящихся за больничной сте­ной. Обычно передачи доставлялись по воскресным дням. Братья-сестры с не свойственным им оживлением разносили по койкам белые хлебные хол­мики, состоящие из двух частей - бочонок-основанье плюс плоская, с давленным узором, крышечка. Почему лекарственный препарат облекался в столь необычную форму? После некоторых раздумий Иван Петрович признал приоритет хлеба как основы всякой жизни и, стало быть, всякого здоровья. Хлеб да вода, что может быть необходимее?

Старик с соседней койки поправил: не вода, а разбавленное ею вино. Просто вода - омовение, с добавлением вина - радость. Именно в хлеб и вино вложил Главврач добытое на срыве сил противоядие смерти.

Белые хлебные холмики обладали свойством мгновенно исцелять все не­дуги - если бы не проблема усвояемости, было бы достаточно одного приема. Но каждый усваивал в свою меру, потому и результаты представляли собою самый широкий спектр - от легкого сдвига в самочувствии до стремительного рывка к выздоровлению.

Старик, внесший поправку насчет воды и вина (его звали Николаем, а отчества Иван Петрович не знал - здесь обходились одними именами) полу­чал передачу каждое воскресенье, а иногда и в другие дни. Кроме того, он постоянно пользовался душем и имел в палате собственный сберегатель­ный счет, механизм которого был не совсем понятен.

Начиналось с того, что оживленные, как и при вручении передач, бра­тья-сестры раскладывали возле койки мелкие деньги, конфеты, яблоки; иногда к ним присоединялась какая-нибудь подержанная, но еще годная к употреблению вещь. Старику говорили, что это новые поступления на его имя. А потом происходило самое странное - изо всех этих монет, сластей, чуть потертых портфелей, чуть поношенных пиджаков каким-то непостижимым образом выводились большие суммы. Они должны были числить­ся за стариком до тех пор, пока ему не вздумается их потратить. Но ста­нет ли долго тянуть больной, одержимый идеей выздоровленья, если можно купить в больнице лечащие сродства высшего класса? Старик тут же зака­зывал братьям-сестрам дорогостоящие мази и притиранья, целебные плас­тыри к язвам - главному проявлению болезни и бичу всей палаты. Этими зловонными язвами, метящими причастность к разрушению, в той или иной мере мучился здесь каждый. А пластыри обладали свойством не только утишать боль, но и вовсе сводить на нет черные, словно выжженные, отметины.

Старик Николай с радостной готовностью пояснял соседям, что о нем заботится внучка. Это она доставляла в больницу передачи, инициировала душ, завела и пополняла вышеозначенный счет. Результаты были самые действенные: старик, безусловно, выздоравливал. После каждого душа он становился крепче; морщины на его посвежевшем лице разглаживались от передачи к передаче; язвы под чудодейственными пластырями заживали од­на за другой. Но больше всего изменился взгляд, на дно которого теперь иногда проскальзывали, подобно мелькающим золотым рыбкам, какие-то све­тящиеся искры. Будучи специалистом в области химии, Иван Петрович за­дался целью определить их природу. Оказалось, это веселье в чистом ви­де, без малейшей примеси буйства, злорадства или насмешки; он никогда еще не встречал столь чистого вещества.

В палате к старику относились двойственно - с радостью за него и одновременно с завистливой досадой. Отчасти оно было понятно - многие не могли дождаться от родных крошки, а тут, образно говоря, постоянно справлялось пиршество! Душ старик получал ежедневно, и средства на его счет поступали почти каждый день. Но поделиться с соседями он в любом случае не мог - все блага в больнице были лично направленными, именны­ми. В них непременно указывалось имя получателя; дальше него их дей­ствие не распространялось.

Всё это в палате знали, но тем не менее, наряду с доброжелательным отношением, продолжали завидовать. Иван Петрович заметил, что соотно­шение этих двух чувств зависит от стадии болезни: выздоравливающие преимущественно радовались за старика, тяжелобольные - завидовали. Но никто не испытывал только радости либо исключительно досады. Это навело Ивана Петровича на мысль, что палата подобрана не наобум, а скорее по специальному принципу: здесь не было людей окончательно определившегося качества - ни совсем хороших, ни вовсе плохих. Ни совсем здоровых, ни утративших всякую надежду на выздоровление. Это было понятно - первым не требовалось леченья, в то время как вторым оно не пошло бы впрок. Для них, вероятно, существовали какие-то иные методы, иные места.

Ивана Петровича позвали в комнату для свиданий - к нему пришла дочь. Сперва он не мог опомниться от радостного недоуменья. Мелькнула мысль, а не ошибка ли это, но у братьев-сестер ошибки быть не могло.