Читаем 44e4a70626284418e3c0a1541b6f83c4 онлайн бесплатно

Все, что пониже спины, подчинялось ему не лучше, чем крысы фальшивой да нетрезвой дудке. То есть Отто велел своим ногам идти прямо, а они так и норовили сложить его на первом же приветливом крылечке промеж горшков с геранями. «Без году полтинник, а из седла не вылазишь, ровно юнец какой».

Впрочем, поездка того стоила. Молодняк республиканской армии здорово показал себя в лесах, сам Отто вспомнил былое и разогнал по жилам кровь, застывшую в столичной неге. А кроме того…

Кроме того — случилась встреча. И светлая, что нежный рапсовый мед, и печальная — тихим дождиком по желтеющей листве.

Потому и шел он теперь не домой до подушки, а к другу. Не рассказать, так хоть помолчать рядом.

Со двора гончарной мастерской тянуло привычным жаром. Едким духом остывающих углей, глиной — сладковатой молоченой да свежей ржаной — воском и чем-то будто бы новым. Не полностью, а парой ноток.

Перед глазами заплясали золотистые искорки. Закатное солнце, как и положено, богато освещало бурые глиняные бока и весело играло на рябых, но другой блеск, явно металлический, незнамо что забыл на поверхности керамики. Или с долгой дороги поблазнилось?

Шустро, но чуть подволакивая ногу, из дому вышел Иржи с полным кувшином в руке. Видно, убегался за день, а может, непогода давешняя кости задела. Не страшно. Худо сросшийся перелом, право, такой пустяк для бывшего подпольщика.

— Ты приехал! Как учения?

— Погоди допрашивать. Лучше сам отчет подавай: что за диво? — Отто махнул в сторону стола с переливчатыми изделиями.

— Из десятых рук через третьи рецепт подкинули. Поначалу по типу черной обжигать, а там в опилки да…

Иржи умолк. Отто, не чуя ног, подошел к столу, присел на лавку и тронул воздух у черного, золотисто-розового в лучах заката лепестка вазы.

Глиняный цветок был ровно живой и тут же — не из мира сего. Не на круге, а вручную вылепленный, он красовался то вмятиной, то неровным изгибом, а сиял зыбко, неуловимо. Не чета чистому драгоценному металлу. Упустишь — и поминай как звали.

Плеча коснулось тепло Иржи. Другой, настоящий цветок папоротника забрезжил перед глазами.

***

Трогательно-кривые листочки вьются по краю ворота рубахи. Старшая из сестренок Отто все равно еще мелкая, вышивает плохонько, зато сердечно, и он не променяет эту праздничную рубаху на работу даже самой искусной мастерицы.

— Ну чего, едем? — спрашивает Иржи.

По случаю соботок и он расстарался. Рубаха без вышивки, зато художественно залатанная. На запястье кожаный браслет с глиняными узорчатыми бусинами, материн подарок. Вечно убранные в хвост светлые волосы теперь вольно лежат по плечам, а круглая рожа от улыбки разве что не трескается.

— Едем!

Вместе с другими товарищами они набиваются в телегу и покидают подпольный лагерь.

Не то место, где легко завести семью, да и просто найти пару на ночь. На четырнадцать мужиков — три женщины. Из них две замужние, а еще одна… Нет, ее тревожить никто не смеет.

И где же молодым, здоровым и вполне охочим до ласки парням отыскать себе зазноб, да при том зря их не обидеть? Правильно, в деревнях во время соботок. Не то чтобы в каждом селении жрецы или обычай разрешали незамужним подобные вольности. Но в некоторых — вполне.

Нынче же праздник обещал быть для Отто с Иржи вдвойне волнительным.

Весной познакомились они с двумя дивчинами. С той поры всего три месяца миновало, и виделись-то — на пальцах одной руки сосчитать. Но крепко, ой, крепко душой прикипели. Отто — к высокой Бранке с русой косою ниже пояса и строгими серыми глазами, а Иржи — к беленькой хохотушке Ирме.

Как нарочно, девчата славно дружили меж собой, и Отто с Иржи надеялись. Ну а вдруг? Любушки-то, несмотря на разность характеров, равно горячие, боевые. Такие могут и в подполье за ними уйти. А там: два лучших друга женятся на двух подругах. Бывает ли большее семейное счастье?

Однако нынче в дороге они об том языками не чешут. Ну и товарищи их не дергают. Вроде суеверных людей среди них не сыскать, да лучше молчком. На всякий случай.

До деревни Отто с Иржи идут уже пешком, собирая попутно цветы. Остальные ребята на телеге попылили до соседней.

— Почему зверобой? — удивляется Иржи. У самого в руках целая охапка синих и лиловых цветов: незабудки, васильки, барвинок, цикорий. К фиалковым глазам его Ирмы.

— Неказистый, думаешь? — хмыкает Отто. — А ты вспомни, сколько в нем силушки. Знаешь, мама моя завсегда его больше прочих трав запасала. Вот и Бранка… Ох, и зелье!

Друг весело пихает его локтем в бок.

— А ну признавайся, рыжий-бесстыжий, боишься своей Бранки?

— Есть маленько!

За деревенской околицей поодаль от высоких костров Отто понимает: не маленько.

Селяне уже изрядно распробовали самогона да медовухи, и в хмельных сумерках подпольщики без опаски увели своих любушек подальше от праздничных плясок и шаловливых игр.

Отто выбрал тихое место на берегу затона под защитой тальника, и теперь глядит в черную, почти неподвижную воду, глядит, не смея повернуться к своей Бранке. Зато в ее голосе — ни дрожи, ни страха.

— За венок спасибо. Любы мне такие цветы. Зверобой, порез-трава еще, подорожник, полынь.

Перед смертью не надышишься. Отто бережно сжимает шершавые от работы руки любимой, запоминая, что надо бы подарить ей конопляного или облепихового масла, и шепчет:

— Серьезные цветы, поверь сыну знахарки. Серьезные, как ты.

Ночь почти уж спустилась на землю, и дорогое лицо едва различимо. Но отчего-то он знает, что Бранка улыбается. Скромно, строго, ровно ржаво-желтый лепесток зверобоя ловит солнечный лучик.

— Отто…

Не надышишься.

А провести рукой вверх по тугой икре все-таки боязно, и Отто гладит ниже, обхватывает лодыжку, трет пальцем выступающую косточку, пыльную после хороводов, касается твердой, не привыкшей летом к обуви стопы…

… и аж вздрагивает, услышав непривычно заливистый смех.

— Ай, щекотно!

Не помня себя, он опрокидывает Бранку в траву, наваливается сверху на душистое девичье тело и между быстрыми поцелуями успевает прохрипеть:

— Скажи! Непременно скажи, коли худо станет, коли расхочется тебе…

В кустах трещит. Громко трещит, настойчиво, будто идущему непременно надо, чтобы его заметили. Иржи. Намекает, что скоро явится.

Когда Иржи вместе с Ирмой выходят из тальника, Отто и Бранка сидят рядышком, вполне пристойно держась за руки.

— Ребят, вы уж простите за наш визит, — Иржи осекается и переходит на более привычный для девчат язык: — За то, что помешали вам. Может, из глупости, но меня сомнения загрызли.

— Чего случилось-то? — хмыкает Отто и плечом чует, как подается вперед Бранка.

— Ирма слышала.

— Барин-то наш, балакают, волюшку пообещал тому, кто цветок папоротника сыщет, — скоро проговаривает Ирма. — Вроде блажь, а кое-кто из парней поверил. Вон, Бранка, твой братец Карел собирается, еще четверо али пятеро…

Отто мигом вспоминает все материны слова про колдовской цветок и обрывает девушку, чтобы сразу выведать по делу:

— Почему сегодня?

— Да раздобыли по секрету, будто он раз в двенадцать лет распускается. Нынче и должен.

— Приметы, как искать, знают?

— Плохо разобрала. От перекрестка вроде в лес идти надобно, по мху не на той стороне, по сросшимся деревьям. Ведьмины круги называли, потаённицу. Да разве ж цветет она посреди лета?

Оно конечно, ведьмины круги да сросшиеся стволы поминают в каждой второй байке про волшбу. Перекресток, пожалуй, тоже, но его-то не зряшно. Где, как не на перекрестках, зарывают заложенных покойников?

Встревает Иржи:

— Каждые соботки по всей стране ищут цветок папоротника. Но тут больно много конкретных примет. Отто, мама твоя что-нибудь рассказывала? Сходится?

— Про двенадцать лет сходится. От перекрестка считать — тоже толково, от него всякая нечисть к цветку ползет.

— Нечистая? — хором ахают подруги.

Бранка спрашивает, явно тревожась за брата:

— Бабушка сказывала, что сорвать его трудно, страшное блазнится. А потом, коли сорвешь, но по дороге домой обернешься, тебя нечистая сцапает.

— Коли не обернешься — тоже, — мрачно отвечает Отто, крепко стискивая заледеневшую ладошку любимой. — Цветок папоротника эту нечисть подле себя удерживает. Сорвешь его — и она освободится.

— Ох ты ж лишенько! — Иржи вскакивает и тянет за собой Ирму. — Слушайте, байка не байка, но если не байка, то горе-лихачам голов не сносить. В лучшем случае только им. Отто, попробуем найти их в лесу и увести оттуда. Девчата, у нас ножи при себе, но вы пошукайте в сараях, нам топоры пригодятся и рогатины, ежели хозяина чащи встретим. Приносите к столбу за воротами, потом возвращайтесь домой.

— Возвращаться? — в тонком голоске Ирмы возмущения через край. — Вы разве без нас в нашем лесу не заплутаете?

— Там брат мой, — вторит подруге Бранка. — Ждите нас у столба. Вместе пойдем.

У друзей нет ни малейшей охоты брать в полночный лес любушек, но девчата правы. С ними ориентироваться будет намного проще, а на кону благополучие, может статься, целой деревни.

Вскоре у столба они проверяют не только оружие, но и защиту. Отпугивать случайное зверье решают ядреным запахом нестираных портянок, одолженных подругами у запойного соседа, а чуток менее случайную нежить — венками. Зверобой действовал наверняка, хоть и слабо, а барвинок — по слухам.

По дороге путь легкий, быстрый, освещает его надкусанная луна. Она же помогает найти нужный перекресток: у поросшего лишайником камня видно множество следов.

— Отто, помоги-ка сдвинуть, — просит Иржи, поковыряв землю.

Бранка с Ирмой вжимаются друг в дружку, но храбро молчат. Когда все соображают, что земля под каменюкой слишком мягкая. Не иначе, как недавно зарывали что-то. Или кого-то.

В чащу идти труднее. Дружелюбная прежде луна зловещим кривым глазом следит за ними сквозь паутину черных веток. Противно скрипят старые деревья, в шорохе подстилки чудится шипение змей, а тоскливое ровное «фью» то ли совки, то ли сычика выматывает всю душу.

Отто поминутно трогает руку Бранки. Понимает, что вокруг — по крайней мере, пока — самый обычный ночной лес, а его попросту мучает страх за любимую. И как их лекарь-то постоянно ходит на куда более опасные дела со своей женой?

Однако лихих добытчиков колдовского цветка слыхать за версту. Судя по ярости в голосах, добывать его они отправились порознь. А теперь столкнулись и делят шкуру неубитого медведя: кому цветок барину нести, волюшку получать.

Вдруг непроглядный мрак рассеивает золотистый огонь. А может, и не золотистый. Дрожит, струится, переливается. То подмигивает розовым, то алым разгорается, то мерцает чешуей силявки.

— А ну грабли убрал, курва! Я первый нашел, я!

— Карел, — выдыхает Бранка. Не бежит вперед лишь потому, что Отто с Иржи раз двадцать повторили: никаких резких движений, никакой суеты.

Все четверо замирают шагов за тридцать до ссоры. Девчата протягивают им сплетенные на ходу веночки, шепотом повторяют инструкции: на свет не выходить, не кричать, признаки жизни подавать лишь в трех случаях — если покажется опасный хищник, на них нападет нечисть или возле цветка не останется никого в сознании.

Конечно, та же Бранка быстрее уговорит своего братца оставить опасное дело, да и милая Ирма наверняка имеет влияние на своих соседей. Но не след обеим появляться рядом с подпольщиками. Для общей безопасности.

Друзья в последний раз коротко пожимают любушкам руки — и выходят в круг зыбкого, переменчивого света. К ним разворачиваются шестеро весьма сердитых парней.

— Ребятушки, оставьте цветок, ступайте домой, — почти ласково увещевает спорщиков Иржи. — Колдовской цветок связывает руки нечисти. Сорвете — она вам отомстит. А то и в деревню наведается.

— Почем знаете? Откуда умники, значит, выискались? — бычится чернявый коренастый парень.

— А я их знаю! — недобро улыбается белобрысый румяный красавец. — Они с этих… С подполья, во!

— С подпо-о-олья? — тянет высокий Карел и смотрит серьезно, цепко, как его младшая сестра. — Вы, стало быть, из тех, кто за нас, простых людей, радеет? Ну так порадейте! За этот цветок один из нас волю получит.

— Не получит, — вступает в разговор Отто. — Слыхали? Сорвете — не себе, а нечисти волю добудете. Моя мамка, знахарка, одного такого выходить пыталась. Помер на третий день, а от вида его здоровые мужики шарахались.

— Ой, брешешь! — мотает головой белобрысый.

— А зачем нам врать? — недоумевает Иржи.

— Затем, — подает голос парень в красной рубахе и кожаных сапогах. Сапогах! То ли сын старосты, то ли еще какого непростого крестьянина. — Вы подполье? Подполье. Вам надобно, чтобы вас по деревням уважали да боялись? Надобно. Значит, худо вам станет, коли мы сами волю добыть сумеем?

На этот раз друзья обалдевают хором:

— Чего-чего?

— Ты только не заговаривай мне зубы, мол, вы от всего сердца за нас радеете. Кто в согласии с умом полезет за просто так в подполье? Никто. Значит, у вас о власти али о деньгах интерес имеется.

Отто открывает рот, еще толком не понимая, как отвечать на эту ахинею, но тут Иржи пихает его в бок и шепчет на ухо:

— Глаза.

А глаза у всех шестерых и впрямь поблескивают, ровно у бешеных. Сам Отто чует внутри себя нехорошее раздражение. Мол, чего с дураками валандаться, надавать по шее и пнуть отсюда под зад. Он сжимает мешочек на поясе, в котором спрятан зверобой, и ахает, старательно изображая испуг:

— Там, там!

Парни невольно оборачиваются в указанную им сторону, а Иржи успевает бросить к пылающему цветку заветный веночек.

— Обратно брешешь! — рычит белобрысый. Сжимает кулаки, шагает вперед, сверкает глазами… нормальными глазами.

Раздражение отпускает Отто, но не до конца. В воздухе остро пахнет зеленью, будто кто-то перетер в огромной ступке разом все листья папоротников. Колдовские лепестки переливаются все быстрее, смешивая при этом оттенки. Уходить нужно.

— Уходить надо, ребята, — жестко — для себя, конечно — объявляет Иржи. — Взгляните на цветок, принюхайтесь, прислушайтесь!

Однообразное размеренное «фью» звенит ближе, чаще.

Красная рубаха с места сигает к цветку. В руке зажимает нож, однако его перехватывает один из своих, чернявый.

— Куда попер? Здесь твоего папки нету, здесь мы все ровня!

— Да бегите же, покуда целы! — в последний раз взывает к рассудку парней Отто. Он совершенно, ну вот ни капельки не рвется в драку с братом своей Бранки.

Белобрысый и еще двое молча надвигаются на них, угрожая тем, что из дому прихватили. Два топора и тесак.

Да что ты будешь делать!

— Ребята, мы вам зла не желаем, — запредельно терпеливо объясняет Иржи. — Но и себя в обиду не дадим, — спокойно достает боевой нож. — А против нас у вас нету шансов. Никаких. Добром прошу: возвращайтесь в деревню и без цветка.

А дальше случается самая трудная в жизни Отто драка.

Потому что одно дело — биться с королевскими солдатами или воинами ордена, зная, что ты имеешь полное право не только ранить, но даже убить. Более того, частенько ты убить обязан, ведь не сделаешь этого, и погибнет твой друг, а то и вовсе невинный человек.

Потому что одно дело — тренировочный бой, горячий, злой, но с безопасными деревяшками в руках, под чутким присмотром товарищей, с лекарем и кладовкой, забитой снадобьями.