Читаем Рассказ "Собачья школа" онлайн бесплатно

Пёс был хорош. Отменно хорош! — сказал бы отец. Настоящая восточноевропейская овчарка: дымчато-жёлтый, покрытый сверху чёрным чепраком, пожалуй, несколько суховатого типа, но достаточно крепкий. С ясными бездумными глазами он лежал гордо, собранно, готовый в любую секунду выстрелить собой вперёд по команде хозяина. Он, наверное, многое умел уже, этот пёс. И в этом был его недостаток.

Пашке нужен был щенок, маленький кутёнок, из которого можно вырастить свою собаку, послушную каждому твоему слову, каждому движению, даже мысли, то есть создать в некотором смысле дубликат самого себя, только очень послушный и уравновешенный дубликат. С этим у Пашки было небогато. Тренер больше долбил ему об этом, чем о технике боя, с техникой он ладил, а вот... Но он же человек — не щенок. Щенок должен быть копией не того Пашки, который на людях, а того, который живёт в нем потаенно, сам для себя. В успехе Пашка не сомневался. В деревне у бабушки, где проводил каждое лето, он сделал величайшее открытие: увидел, что корова соседки очень походит на свою хозяйку не только поведением, но и внешностью. Пригляделся к другим — то же самое! Встречая вечером стадо, он отмечал про себя: Корольковы торопливо почесали домой; они всегда такие — бурундуки — все быстрей и домой; Витязевы вышагивают степенные, уважающие себя, а Гайнуллины опять под чужими заплотами толкутся — никогда их домой не тянет. В очереди за хлебом он узнавал хозяек по их коровам и удивлялся, почему у сухощавой и юркой Анисьи Замаратской не видно острых пронырливых рожек — должны быть. То же и с собаками. Все они в деревне — братья и сестры, а вот у Савишниковых собаки дружные меж собой, к другим не набиваются в компанию, грызутся друг за дружку открыто и коротко, у Тетериных Дамка всем своя, а у лесника Рябова псы кулаковатые и угрюмые. И морды у всех, морды! Хозяйские морды у всех... Есть жуткая связь между животными и их владельцами, про которую не пишут в пособиях. Есть. И у него, Пашки, с будущей собакой тоже должна быть. Дело только в том, чтобы купить самого своего щенка.

Но подходящих щенков в этот день на базаре не было. Наверное, владельцы специально делают так, чтобы летом, в жару, собаки не щенились — плохо ведь им в жару, да и вони в квартире больше, поэтому по первоосени и нету щенков. Продавали каких-то фокстерьерчиков, болонок, уродливых коротколапых такс, а собак не было. Только этот. Но он был взрослым, да еще и без родословной — считай, дворняга. К вязке его не допустят, значит, и потомства от него ждать нечего.

Пашка решил не торопиться — вдруг подвезут, хотя надежды на это было мало. Птичий базар начинал жить ранним утром, и к обеду он обычно пустел, оставляя после себя на площадке разбитые ящики, поломанные клетки, терпкий букет непереносимых запахов и мусор — воробьиную радость. А сейчас базар был еще в шумном разгаре, хотя люди все больше тянулись не сюда, а отсюда. И времени было немного, продолжалось свежее августовское утро, хоть и солнечное, но с прохладцей, с крупной росой на траве в тени. Пашка обошел цветистые аквариумные ряды, поторговался с продавцом жемчужных скалярий, но покупать не стал, за что продавец обозвал его горшком на палке, пофыркал носом над банками с разноцветными меченосцами и гуппиями, которых они, мальчишки, дополна ловили на теплом канале возле ТЭЦ, потом надолго задержался возле девочки, продававшей джунгарских хомячков, и поговорил с ней об уходе за этими живыми коричневыми комочками. Девочка была белобрысая, с голубыми навыкате глазами, очень зашибленная и оттого говорливая.

— Ты в каком классе? — спросила она, будто это что-то решает в судьбе джунгарчиков. — В восьмом? Я думала —-в десятом! Ты баскетболист?

— Играю.

— Спортсмены не любят животных. Они никого не любят.

— Не все, — сказал Пашка.

— Все. Разве только кто еще не был чемпионом. Ты не был чемпионом? Вот я и говорю...

Она все знала. Но ее, наверное, никто никогда не слушал. И она щебетала не хуже всех взятых вместе чечетов, щеглов, канареек и волнистых попугайчиков, собранных здесь, в уголке неподалеку.

— Ну ладно, — оборвал ее Пашка, — торгуй! — и отошел. И когда уже был далеко, оглянулся. Она смотрела на него своими синими лупоглазками и улыбалась кисло и виновато, вытирая руки о розовый свитерок на тощей груди. Наверное, жилось ей одиноко и невесело, иначе на кой черт ей эти джунгарчики?

Вот интересно, думал Пашка, почему на продуктовом базаре торгуют все больше женщины, мужика редко увидишь, чучмеков считать нечего, они, вроде и не мужики, спекулянты, одним словом, на барахолке тоже одни бабы, а здесь — одни мужики, от малого до старого, а мужики. Бабы редко-редко, да и то продают не свое — ни черта не смыслят ни в рыбках, ни в корме, ни в тех же кроликах, значит, просто подменяют мужиков. Выходит, живое все бабам как бы и ни к чему — им шкурки уже подавай, мясо тащи. Девчонки, вроде этой лупоглазой, еще с кошками хоть возятся, а чуть подрастут — всё, не надо им ничего. Есть, конечно, женщины, которые гуляют с собачками, но только гуляют — ростят и воспитывают их не они. Всё мужики. Забавно даже.

Пес был на месте. Он все так же картинно лежал в тени бетонных балок, привязанный к выпиравшему арматурному пруту. Хозяин его, и до этого не слишком бравый, теперь, разморившись на солнышке, и вовсе скис. Сидел на бетоне легко, но неподвижно, испитой и засаленный, и с ненавистью щурился на пеструю шумливую толпу продавцов и покупателей: время подходило к одиннадцати, а проклятую псину никто не брал. Покупали всё: никчемушних рыбок, пучеглазых и ненатуральных, брали вадрипанных голубей, вонючих кроликов, червей брали, а пса — нет!

— Эй ты, длинный! — позвал он Пашку, не повысив голоса. — Чего набычился? Бери собаку! Ну иди сюда!

Пашка как стоял поодаль, так и остался стоять — ноги врозь, руки в брюки, из-под короткой чёлки острый неулыбчивый взгляд на собаку.

— Иди, не бойся.

А что, если купить? Деньги, если до следующего базара, — целая неделя! — разойдутся, это точно. На днях вот было пятьдесят шесть рублей, а осталось тридцать. Куда делись — черт их знает. Двадцать шесть рубчиков как не было. И всё так, по мелочи. Если кончится и эта тридцатка — собаки не видать. А собака — во как! — нужна. И решил: покупаю! Ну и пусть без паспорта. Не собирается же он псарню разводить. Собаки живут лет по пятнадцать. Когда этот состарится, ему, Пашке, будет уже тридцать: какую хочешь, такую и покупай, И досаафовский клуб не очень-то нужен, сам по книге выдрессирует еще лучше.

— Сколько ему?

Хозяин смерил Пашку слезящимся глазом с ног до головы и опять с головы до ног — покупатель или так, оболтус? — и неуверенно цикнул:

— Пять.

— Чего пять? лет?

— Месяцев, болван. Пять месяцев. Вырастет — во! — теленок!

Нет, мысленно поправил его Пашка, не меньше года. Только что ты в этом тумкаешь? Увел у кого-то собаку, гад. Увел и погубит. На живодерню сдаст, если никто не купит...

— А сколько стоит?

— Тридцатку.

Раньше просил полста, отметил Пашка, значит, отдаст и дешевле. Пес, конечно, стоит не меньше пятидесяти, но этот и за полцены отдаст.

— У меня только двадцать пять.

— За такую собаку двадцать пять? Ты что, тёпнулся? За мопсиков по тридцатке дают. А здесь — собака! Понял? Он одного хлеба уже на сотню сожрал. А молока? А мяса? Я столько не сожрал, сколько он. Понял? Четвертную! Иди отсюда!.. — Продавец грязно выматерился, чиркнул слюной сквозь остатки рыжих зубов и бросил короткое и хлесткое, как пощёчина: — Плесень!

Пашка коротко сработал корпусом, но мгновенно включился тормоз, и левая не ушла вперед, а все его тело, ставшее на миг очень собранным и складным, развернулось вокруг оси-и быстро зашагало прочь.

— Э-э, постой! — догнал его продавец и дернул за рукав штормовки. — Ладно, парень, хрен с тобой. Гони четвертную.

Стараясь не смотреть в его лицо, желтое и опухшее,

Пашка решительно крутнул головой:

— Она краденая.

— Да ты что? Ты! За такое... потроха! Ну, ладно, ладно! Некогда мне, понял? Бери!

— Она краденая.

...твою мать! Говорят тебе: моя! Деньги нужны, Коц реш пластом лежит. Гони четвертак,

Пашка покрутил головой.

— Ну, два червонца. Давай — и катись.

Пашка помолчал, посмотрел на собаку, Теперь она сидола, будто демонстрировала правильный постав передних ног, дразнилась тонким розовым языком и весело смотрела прямо Пашке в глаза. «Сдаст на живодерню, Этот — точно сдаст», — подумал Пашка и нерешительно полез в карман.

Открыла Пашке мать.

Всплеснула перед грудью руками, склонила по привычке голову к плечу и улыбнулась одними губами.

— Это что такое?

Собака, — с деланным весельем сказал Пашка, и, видя, что мать не собирается гнать их вон сразу же от порога, повеселел взаправду, заулыбался, радуясь за себя и извиняясь так за еще непослушную свою покупку. — Я его Кармышем назвал.

— Ка-армышем?.. — протянула, не то издеваясь, не то припоминая что-то, мать. — Кармыш, значит?

Из бывшего отцовского кабинета выплыла Наталья, остолбенела, сделала глаза, крутнула головой, будто стряхивая наваждение, — актриса! Все девки — актрисы.

— Ну и ну! —сказала она, присела перед псиной и состроила рожу: — У-у, какие мы страшные! Уф! Кармыш, Ка-армыш... Вот теперь ты, Кармыщ, хлебнешь! Узнаешь, какое золотце тебе в хозяева досталось. Замучит тебя Пашенька. Замучит. Через недельку волком взвоешь. Волченькой...

— Ну, заныла! — оборвал ее Пашка — Собака как собака! Во будет! Женихов твоих гонять научу. Побегаете!

— Ничему ты его не научишь. Учить — это, братец, терпение надо. Папа когда-то с Чарой целыми днями возился. А тебя надолго не хватит.

— Ладно. Все! — сердито сказала мать. — Давай купай его, отведи место, — вон около темнушки, и смотри: на кухню ни ногой! Лапы мыть после каждой прогулки. Кормишь и гуляешь его ты. Понятно?

— Понятно. Пошли, Кармыш.

Мать сердилась. Она придирчиво и раздраженно, нервнее чём, всегда, оглядывала себя в зеркале, подправляла тени на веках, очерчивала канты крашеных губ, взбивала крупные после бигудей локоны, будто сделанные из медной трансформаторной проволоки, роняла по словечку указания на день — каждое слово команднее предыдущего, наконец, сказала: «Я пошла! Смотрите тут!» — и поторопилась скрыться за дверью. Куда и насколько уходила она, никто уже давно не спрашивал.

Пашка шумно вздохнул, разделся до плавок и принялся за собаку.

Наталья вызвалась помочь купать приобретение. Она, Наталья, ничего. Пашка любит ее. Только слишком она умная, слишком взрослая — к Пашке всегда, как к первокласснику, чуть сопельки не вытрет, не крикнет, не турнет никогда, все — «Пашенька, Пашенька. Дурачок мой маленький!» — как же: скоро врачихой будет. А представить ее врачихой Пашка никак не мог, как не мог представить и замужней. А к этому все шло. Здоровенные нахрапистые парни провожали ее до подъезда, иногда заходили домой, сманивали в кино, командовали ею, а она не всегда находилась ответить. И это злило Пашку. Особенно не нравился ему тощий очкастый аспирант, во всем прямой, как оглобля, и самодовольный, как монгольский божок, что стоял у них на книжной полке. Пашка так и говорил о нем: «Иди. Твой бурхан пришел». Самое противное было то, что Бурхан буквально все знал и умел. Даже юбку Наталье сшил же, на материной машинке. Он занимался самбо и каратэ, ездил на черных «Жигулях» и выращивал у себя на даче какие-то диковинные кабачки.

— Я не романтик, — говорил Бурхан о себе, — я прагматик: я знаю, чего хочу и знаю, как этого добиться.

И знал. И добивался.

— До чего же он противный, Пашенька, — говорила Наталья, обнимая Пашку после ухода Бурхана, — до чего дурак! Как с таким жить, спать... Бррр!

— Ну и гони его к свиньям собачьим, — советовал Пашка.

— Нельзя, Пашенька. Нельзя, дурачок мой маленький... Может, я еще и пойду за него.

— Ты что — вольтанулась? За него? Ну и парочка! Ты хоть понимаешь, что несешь?

— А за кого же мне выходить?

— Ни за кого. Институт кончай сначала. Ты же на четвертом курсе всего.

— Умный мой Пашенька. Ни черта ты не понимаешь. И не надо. Тесно нам, Пашенька.

Оно и вправду будто тесно было у них. Это когда все вместе, то и в одной комнатушке жить можно — живут же люди, а когда каждый сам по себе, то и троим в четырехкомнатной квартире тесно. Если говорить начистоту, то он, Пашка, где-то на самом донышке души надеялся, что собака в доме сделает их снова дружными, как было когда-то. Собака в доме — это тебе не кошка какая-нибудь, это — человек! — она требует, чтобы в доме все ладно было.

Они вымыли Кармыша, вытерли досуха чистой тряпкой и стали измерять портновским метром, каждый раз сверяясь с книгой, правильно ли делают. Делали все правильно, но выходило, что по всем статьям это была уже взрослая собака из не самых крупных экземпляров. Это не устраивало Пашку, и они решили, что пес будет еще расти.

Определить экстерьер оказалось труднее. Голова рассматривалась то как пропорциональная, то как длинноватая, спина — то вогнутой, то горбатой, задние лапы то сближенными, то бочкообразными.

— А, пусть, — наконец сдался Пашка, — мне нравится, и ладно.

— Нравится — это мало, братец. Надо, чтобы ему у тебя было хорошо. А хорошо ему будет, если ты будешь знать, чего от него можно требовать, а чего нельзя, и если учить будешь чему надо. Понимать его надо. Кто из вас будет хозяином, а кто собакой — это мы посмотрим. Главное, чтобы ты любил его. Вон он какой симпатяга.

Симпатяга тем временем деловито обнюхивал в прихожей все углы и выступы, почти касаясь мочкой носа каждого предмета, из чего Пашка заключил, что нюх у него притупленный. На все команды Кармыш и ухом не вел, залезал передними лапами на кресла и даже на стол и удивленно оскалился на Пашку, когда тот за загривок сбросил его.

— Нельзя! — кричал Пашка, но пес тут же повторял маневр.

— Пашенька! Никакая это не овчарка. Это обыкновенная цепная дворняжка. Есть у него, конечно, что-то. Но породные псы так не делают, — пришла к выводу Наталья, когда Кармыш сделал влажную заметку на золотистых обоях у дверного косяка. — Веди его к нам в виварий, вернешь пять рублей.

— Просто он жил во дворе. Ничего. Научится.

Пашка хотел потыкать собаку носом в лужицу, приговаривая, как когда-то отец: «Гулять, гулять!», но голова мощно пружинила под рукой — шея была крепкой, как рессора. И Пашка немножко струсил: хапнет легко за руку, вермишель из костей получится. На всякий случай он надел псу намордник и увел на улицу. Показывать Кармыша мальчишкам Пашка не хотел. Научит кое-чему, тогда уж.