Читаем Смертельный номер онлайн бесплатно

СМЕРТЕЛЬНЫЙ НОМЕР

Перевод М. НИКОЛАЕВОЙ

TOUR DE FORCE

by Christianna Brand (1907-1988)

1955

© Составление, художественное оформление, редакция произведений. Издательство «Артикул-принт», 2005

— Уважаемые пассажиры, пристегните, пожалуйста, ремни, — объявила хорошенькая стюардесса, легко и быстро проходя между рядами кресел. — Мы идем на посадку.

Инспектор Кокрилл посмотрел вниз в иллюминатор и увидел лишь крохотную полянку: нет, они непременно приземлятся не там, а точнехонько врежутся в огромное стеклянное здание аэровокзала. Сидевшая справа молодая женщина в то же мгновение уткнулась лицом ему в плечо. Но время для донкихотства было явно неподходящее, поэтому инспектор просто слегка отодвинулся и предался молитве. Мощные резиновые шины глухо ударились о бетонную полосу площадки, самолет качнулся, подпрыгнул и покатился. Позеленевший от страха Кокрилл стряхнул с себя цепко ухватившие его руки молодой женщины и с неприязнью снял с рукава летнего костюма длинный завитой рыжий волос. Самолет стал плавно подруливать к месту разворота.

— Ну вот, и не стоило волноваться. Мы приземлились, — сказал инспектор мягко и сочувственно.

— Когда мы в воздухе, там, высоко, то мне все равно, — заговорила молодая женщина, подняв к нему благодарный взгляд больших голубых глаз. Было заметно, что ее лицо, несмотря на щедрый слой косметики, сильно побледнело. — А вот стоит увидеть землю, малюсенькие домики на ней, и тогда по-настоящему понимаешь, что ты на большой высоте в воздухе. — Она судорожно вздохнула, пытаясь побороть тошноту. На вздрагивающий пол самолета с ее колен посыпалось полдюжины дорогих дамских журналов. Женщина собрала их одной рукой с алыми блестящими ногтями. Другой она продолжала отряхивать рукав его пиджака. — Извините. Кажется, я засыпала вас своими волосами, как линяющий рыжий сеттер. — На ярком итальянском солнце инспектор прищурился и посмотрел на волосок с кончиком мышиного цвета. Заметив его взгляд, она жалобно поправилась: — Ну, скажем, как… ну-у, просто сеттер.

— Ладно, ладно, — недружелюбно буркнул Кокрилл и сам рассеянно отряхнул рукав пиджака.

Оставив рыжеволосую женщину, он стал протискиваться к трапу. Шагая через посадочную полосу к небольшому привокзальному автобусу, Кокрилл в отчаянии подумал: «Она одна из них!» Инспектор Кокрилл отправился в туристическую поездку по Италии. В турагентстве его заверяли, что среди попутчиков он встретит много замечательных друзей, но с каждым часом окружение ему нравилось все меньше и вызывало все большую досаду: деньги заплачены, уже ничего не вернешь. «Эта вот и все прочие, — мрачно думал он, — попутчики».

«Надо же! — думала тем временем рыжеволосая Лули. — Какой забавный тип! И как это он так быстро засек, что у меня крашеные волосы!» Спускаясь с самолета, она с досадой прокручивала в уме происшествие, отгоняя все еще преследовавшую ее тошноту. Ведь краска для волос была самая что ни на есть новая и обещала сногсшибательный эффект. Лули прочла о ней в журнале «Вог», а может, еще где-то: взбить с яичным желтком и втереть; можно хоть полдюжины раз вдень менять цвет волос — вот только это отвратительное яйцо… Она пробралась к своему месту в автобусе, и тут все журналы снова выскользнули и рассыпались по полу. Пока она шарила под сиденьем, собирая прессу, на глаза снова попалась фотография с обалденной биллинсгейтской накидкой. «Одолжите кусок рыболовной сети у кого-нибудь из ваших друзей-рыболовов из Фринтона, — рекомендовалось под иллюстрацией, — смойте водоросли, обшейте край задорными белыми помпончиками и носите, небрежно перекинув через плечо, с огромной соломенной шляпой».

На фотографии, сделанной в лондонской студии, красовалась девушка на фоне пейзажа острова Капри. Сеть была небрежно перекинута через плечо, выглядело это потрясающе. Вот бы пораньше увидеть такую модель! А то пришлось, по совету предыдущего номера, одолжить у щеголихи тети красную скатерть из тонкой шерсти, отстирать пятна от чая и чернил и обшить по краю пикантными белыми помпончиками. Теперь шаль была небрежно закинута через плечо, но в ней было невыносимо жарко. Лули передернула плечами, чтобы сбросить шаль, глянцевые журналы снова рассыпались по полу и полетели под кресло впереди, ибо автобус как раз тронулся.

Мистер Сесил на миг оставил свой красный «дипломат» и стал поднимать упавшие журналы. Их обладательницу он заметил еще в лондонском аэропорту. Такая шикарная фигура отлично подходит для демонстрации одежды. Да к тому же молодая особа явно знает, где купить красивую одежду. Вот, например, эта широченная юбка-колокол точно не из отдела готового платья, а белая батистовая блузка с открытыми плечами («поройтесь на чердаке вашей бабушки и отыщите старинные ночные рубашки») — просто писк сезона в мэйферских1 бутиках. Откуда она взяла эту шаль, он не представлял, но этот насыщенный пурпурный цвет идеально подходил к ее волосам.

— Моя дорогая, позвольте сказать: ваша шаль, на мой взгляд, просто восхитительна! Она, случайно, не из коллекции Хартнелла?

— О нет, — ответила Лули. — У него действительно было нечто подобное, но моя шаль уникальна: это тетина скатерть из детской. Что, безусловно, интереснее.

«Вот только жарища в ней нестерпимая!» — добавила она мысленно.

— О, вне сомнения! — заявил мистер Сесил. Сам он с трудом, но все же, если хотите знать, уговорил своих клиентов одеваться в этом году в «туаль де Виши», вот в такой небесно-голубой хлопок, который постоянно видишь на всяких французах. Правда, к концу сезона от этого цвета его уже чуточку тошнит. Кто его клиенты? — Я Сесил, дорогая. Мистер Сесил, знаете, из «Кристоф и Сье». — Он слегка поклонился и незаметно спрятал свой паспорт с глаз долой. «Ведь вовсе неразумно светить своим именем за рубежом — именно за рубежом», — подумал мистер Сесил, ибо в паспорте значилось полное имя: Сесил Джордж Праут. — А вы, позвольте узнать?

— А я Лувейн Баркер, — представилась Лули и, как всегда, немного покраснела.

Мистер Сесил был ошарашен. Он-то думал, что она… Ну кто? — какая-нибудь шикарная красотка из Мэйфера[1], дополняющая папочкины карманные денежки трогательными приработками; самостоятельность — это сейчас так жутко модно! А тут сама Лувейн Баркер!

— Дорогая моя, я знаю каждую вашу книгу, обожаю их все, так приятно почитать на ночь, поверьте. Подумать только — такой замечательный слог! А вы сами так молоды!

— Да уже двадцать девять, — жалобно призналась Лул и. Когда уже — сколько? — десять лет на людях, ничего не остается, как признаваться. — Почти все тридцать — разве не ужасно?

— Подождите, вот исполнится вам тридцать два, как мне, бедному, — улыбнулся мистер Сесил. Сам он был у всех на виду уже двадцать пять лет, но предпочитал ни в чем не признаваться. Он откинул со лба прядь золотистых волос изящной белой рукой. — Я в таком восторге, моя дорогая, что не нахожу слов… Познакомиться с потрясающей Баркер… э-э… во плоти. — Его немного передернуло: для Сесила любую плоть следовало как можно скорее облачить в «туаль де Виши». — Расскажите же мне, голубушка, обо всем, буквально о каждом… — В последнее время ему особенно понравилось оставлять все очевидные окончания фраз недосказанными. Такая манера прилипает мгновенно, особенно среди мэйферских красоток, да и реклама получается отличная для «Кристоф и Сье» — во всяком случае, до тех пор, пока у них хватит такта добавлять к этим усеченным фразам: «Как сказал бы мистер Сесил!» Лули, к его полному восторгу, тотчас «заразилась», как миленькая пустышка, и каждая ее фраза, пока автобусик трясся по травяной дорожке аэропорта, не оставалась без усечения. Мисс Лувейн Баркер быстро изложила историю своего взлета к славе, — как верно заметил мистер Сесил, — к славе значительной.

— Моя первая книга вышла, когда мне было девятнадцать. Друг мой, вы не представляете, какой я была жуткой «букой»! Теперь многие мои издатели со смехом вспоминают, как я впервые появилась у них…

— Да-да, как же, — мистера Сесила трясло от возбуждения, — я слышал, Кэннинггон говорил об этом, он теперь на этих рассказах сделал себе имя. Вы сидели, дрожали, как мышь, они не могли добиться от вас ни слова и были в отчаянии. Ну просто невыносимая копия Шарлотты Бронте!

— Друг мой, я была в шоке. Мышь, просто самая настоящая: мышиный хвостик, мышиный голосок, к тому же и пугливая, как мышь… — Но все позади, первую книжку издатели купили и распродали, рецензии пошли фантастические, а потом поставили фильм, и воистину стало казаться, что она — новая Мэри Шелли[2], и в один прекрасный день проснулась знаменитой. — Так что постепенно пугливая мышь немножко воспряла духом, поумнела и изменила прическу. Что же до мышиного голоска, то пусть все настаивают на акценте Дебре, а я просто болтаю, как хочу, и мне все равно. То есть, — поправилась новоиспеченная поклонница усеченных фраз, — и мне все… — Лули продолжала рассказ. Она так часто излагала свою биографию, что заучила наизусть и говорила без малейшего напряжения ума. А ум…

Свой ум она могла занять мыслями, охватившими ее еще в лондонском аэропорту, мыслями о человеке, сидевшем в третьем ряду впереди них.

Автобус остановился у огромных стеклянных дверей здания аэропорта. Лео Родд раньше всех встал и вышел — неуклюже, неестественно выдвинув вперед правое плечо. Много бы он дал, чтобы не пускаться в это идиотское путешествие! Опять вокруг новые люди, все будут показывать на него пальцем и жалеть — у него нет руки; весь этот туристический мирок так и кинется на него, станет подлизываться и спрашивать, потерял ли он руку на войне, а потом удивляться, когда он желчно выпалит: нет, милые дамы, он лишился руки, упав с обыкновенного велосипеда.

Рядом идет его жена Хелен, высокая, стройная, элегантная, идет со спокойным достоинством, как королева. Всегда такая терпеливая, уравновешенная, молча сочувствующая, неустанно заботливая; вот несет не только свой саквояж, но и его портфель — из-за его руки, разумеется. «Да, она на все готова, — с тоской думал Лео. — Я и сам преспокойно донес бы эту штуку, но заводиться опять из-за такой ерунды…» В портфеле ничего не было, кроме «Ноктюрна» Скрябина, переложенного для левой руки, и бутылки виски — а вдруг в дебрях Италии ничего не сыщешь.

Оглянувшись через плечо, Хелен сказала:

— А вот и она. Боюсь, нам от нее не скрыться.

— Вот и — кто?

— Та, которую ты обозвал «закадрильщицей».

— A-а, так зачем нам от нее скрываться?

— Я подумала, она тебе не нравится, вот и все. — Руки Хелен ломило от тяжести вещей, но она не подавала виду.

— Ну разумеется, она мне не нравится, — раздраженно бросил он. — Мне не нравятся все женщины с крашеными волосами, накладными ногтями и в резиновых лифчиках. К тому же она все время клацала накладными ресницами, пыталась показать, надо полагать, как она мне сочувствует, глядя на мою руку. Но нам теперь во всей этой Италии от нее никуда не деться.

— А может, она путешествует по другому маршруту.

— Не обманывайся! Она и все прочие — все до одного в этом твоем чертовом туре!

— Это не мой тур, — улыбнулась она.

— Уж не думаешь ли ты, что это я захотел поехать?

— Просто мой отец решил, что…

— Я бы много дал, чтобы твой отец оставил меня в покое. Ведь я же не просил его печься о моем психическом здоровье. — Лео Родд знал: отец Хелен печется только о психическом здоровье своей дочери и ничьем больше.

— Он только предложил нам поехать в Италию, так как счел, что на эту поездку стоит потратить наши деньги, — поправила его Хелен.

— Твои. У меня денег больше не предвидится — никаких.

— Ну что ты, деньги — это не главное. Нам на двоих с лихвой хватит. Просто папа подумал, что мы будем не против увеселительной прогулки.

— В туре — боже милостивый! — фыркнул Лео. — И любоваться этими ничтожествами?

«Ничтожества» были точно такими же, как в любом другом туре. Их было тридцать: «беспечные», «компанейские», «простецкие», а также «утонченные», свысока поглядывавшие на «компанейских» в надежде, что те не станут демонстрировать свои безвкусные шляпы и позориться в разрекламированных отелях первого класса; кроме того, «новички», никак не усваивавшие, где делать ударение в названии «Милан», и «завсегдатаи», постепенно обучавшие их произносить «Миланоу», «Флирензия» и «Винезия», не говоря уж об острове Сан-Хуан эль Пирата, который в их речи звучал как Сан-Хуварн; были здоровяки, которые пили воду из-под крана и смущали завсегдатаев тем, что не мучились дизентерией; сверхосторожные, которые отказывались от всевозможных моллюсков, сырых фруктов и напитков не из бутылки и мучились дизентерией еще до того, как начинали есть… Хорошенькие, дурнушки, откровенно мерзкие типы…

Мистер Фернандо ждал гостей в здании вокзала у стеклянных дверей. На его груди болталась большущая картонка, объявлявшая, кто он такой.

— Позвольте представиться: Фернандо Гомес, ваш гид, недавний выпускник Сент-Джоунзского колледжа Кембриджского университета.

Это был типичный испанец, невысокий и широченный в плечах: книзу туловище его суживалось конусом; ноги с узкими бедрами переходили в невероятно маленькие ступни в бело-коричневых туфлях.