Читаем Смерть – это круто онлайн бесплатно

Сначала он увидел на берегу нескольких парней. Сколько им было лет: пятнадцать, шестнадцать? Уродливые мальчишки в огромных шортах, со стрижками, словно с картинки в календаре 1963 года, прически – нечто, напоминающее солому. Но что они знали о 1963-м? Все они были пьяны. Половина второго дня, а они уже приняли пинту текилы или литр какого другого крепкого напитка, приобретенного в магазинчике неподалеку, а может быть, они опустошили бар, где мамаша одного из них хранит спиртные напитки. Пусть они сам проделывал нечто подобное, когда был в их возрасте, так что? То было тогда, а то сейчас. Они изрядно приняли, а еще с ними была собака, ретривер, в котором просматривалась примесь иной крови – что-то в форме ушей и морды и в неуклюжем развороте задних лап. Они бросали псу палку – обломок кораблекрушения, покрытый смолой и ракушками, и собака приносила им ее обратно. Каждый раз, когда они забирали палку и она вновь со свистом неслась в полосу прибоя, они веселились до упаду, хлопали друг друга по недавно татуированным плечам и с размаху падали в песок, будто в мире нет ничего смешнее. Если подумать, то, возможно, ко всему прочему они еще накололись или нанюхались какой-то дряни.

– Хотите купить собаку? – кричали они всем появлявшимся на берегу. – Дешево. В натуре, почти задаром.

Этот же вопрос они задали ему – Эдисону Бэнксу, пробиравшемуся по песку, чтобы разложить полотенце в привычном месте между скалами, куда он ходил вот уже неделю, чтобы растянуться там и облегчить боль в колене. Недавно по причине артрита он перенес операцию на правом колене, оно еще плохо слушалось, а таблетки тайленола с кодеином, которые ему прописали, лишь слегка приглушали ноющее ощущение. Прогулки по песку – хорошее занятие, оно укрепляет мускулы, или что-то вроде этого, как сказал ему хирург.

– Эй, мужик, – крикнул самый уродливый из трех парней, – не хочешь купить собаку?

На Эдисоне были шорты такого большого размера, что они чудом держались на несуществующих бедрах, на затылке – бейсболка «Lakers», футболка на несколько размеров больше, чем требуется, и четки, – четки, которые он носил с тех пор, как их заново изобрели в 1969 году.

– Нет, спасибо, – ответил он, немного раздосадованно, немного пренебрежительно, адресуясь ко всему миру в целом и к этим трем парням в особенности, – я уже съел хот-дог за завтраком.

На этом диалог иссяк, и в лучший день на этом встреча и закончилась бы и следовало перевернуть страницу и покончить с этим. Эдисон хотел позагорать, зарыть ноги глубоко в песок, повыше зоны прилива-отлива, протянувшейся, возможно, на сотню ярдов в оба направления, немного побарахтаться в прибое и добиться того, чтобы кодеин оказал свое действие, пока не наступит час коктейля, и, собственно, все. Такой день представлялся в его воображении, с обедом где-нибудь в ресторане и, возможно, посещением кино после этого. Но парни не оставили все так как есть. Они не признали Эдисона себе подобным, не оценили его юмор, его седеющую черную бородку и серебряную серьгу в левом ухе. Они видели в нем прихрамывающего тощего представителя отжившей цивилизации, относящегося к тому же лагерю, что их молодившиеся матери, исчезнувшие отцы и самые разные учителя, директора, исполняющие обязанности шерифов, и вышибалы в танцевальных клубах, все те, которые повседневно мешали им жить так, как хочется. Они презрительно усмехнулись в его адрес и вернулись к собаке.

И так бы все и пошло, но как только Эдисон растянулся на своей подстилке, достал солнцезащитный крем и книгу, палка полетела в его сторону. А вслед за палкой, не прошло и нескольких секунд, явилась, глубоко дыша, повизгивая, разбрасывая тучи песка, собака, пахнущая мокрой псиной. Палка исчезла, но только чтобы с глухим стуком вернуться назад. На этот раз она приземлилась на расстоянии не более метра от него, так что песок брызнул прямо ему в лицо. Пытались ли они спровоцировать его? Или просто напились и не обращали ни на что внимание? Это не имело значение. Если палка еще раз окажется рядом с ним, он займется изучением траектории движущихся предметов.

Он попытался сосредоточиться на чтении, глаза щипало от пота, запах солнцезащитного крема влек воспоминания к берегам прошлого, солнце крепкой жаркой рукой давило на плечи и на тяжелые узлы на икрах. Книга ничего особенного собой не представляла – какой-то вздор об однорукой женщине-детективе, раскрывающей преступление в курортном городе, битком набитом богатыми людьми, очень напоминающем тот, в котором он жил, но книга эта – воспоминание о Ким – оказалась на столе в гостиной, когда он, хромая, шел по направлению к двери. Ким ушла от него три недели назад, исчезла вместе с грудой драгоценностей и изрядной охапкой шитых на нее платьев и открытых туфель. Теперь он со дня на день ожидал известий от ее юриста. А заодно от компании кредитных карточек. От нее-то уж точно.

Когда палка прилетела на этот, последний, раз, она оказалась так близко, что просвистела мимо ушей, как бумеранг, и прежде чем он смог отреагировать, или даже наклонить голову, она была уже здесь, справа от него, и черный пыхтящий силуэт собаки промчался над ним, поднимая песок и капая слюной. Он отбросил книгу и стал выбираться из песка, прилив накрыл берег долгим, протяжным вздохом, кричали чайки, в волнах пронзительно верещали дети. Все трое с ухмылкой стояли, смеясь над ним, хотя теперь он был на ногах, теперь у него преимущество перед ними, его губы сжались, вены на шее напряглись. Усмешки сошли с их лиц.

– Эй, Джек, – прорычал он противным голосом, с интонацией жителя Нью-Йорка, оказавшегося в Калифорнии, – бросал бы ты свою гребаную палку где-нибудь в другом месте, а? Или ты хочешь, чтобы я запихнул ее тебе в задницу?

Это были дети, тощие и неуклюжие, с плоскими животами и едва проявившимися мускулами, обещающими оформиться в неопределенном будущем. Всего лишь дети, а он мужчина, – мужчина в неплохой форме, если не считать колена. Здесь право сильного за ним. Это его пляж, – или пляж этого города, а он член здешней общины, он ежегодно платит достаточное количество налогов, чтобы лично замостить все дороги или купить здешним полицейским новую униформу и дубинки с золотыми наконечниками. На этом пляже нельзя находиться с собаками, если только их не ведут на поводке – надпись на входе гласила: «Собак просим держать на поводке», и он как-то в шутку говорил Ким, что им нужно завести собаку и держать ее на поводке, в противном случае они нарушают закон, да и распитие спиртных напитков здесь тоже запрещено, несовершеннолетним же особенно.

Один из парней, с черным ежиком и хитрыми глазками, пробормотал какое-то подобие извинения: «Мы не хотели» или что-то вроде, но самый большой и уродливый из них, тот, кто первым заварил кашу, начав нести чепуху, не купит ли он собаку, остался стоять на своем и проговорил:

– Меня зовут не Джек.

Никто не шелохнулся. Эдисон всей тяжестью налег на здоровую ногу, правое колено было все еще красным и раздутым. Двое белокурых парнишек, братья, он в мгновение ока увидел это по худым сжатым ртам и слишком близко поставленным глазам, настолько близко, словно им не хватало места в оставшейся части лица, скрестили руки на смуглой груди и обдали его презрительным взглядом.

– Хорошо, – продолжал он. – Отлично. Так, может, ты скажешь мне тогда, как тебя зовут, а?

На улице, идущей за пляжем, женщина в «Porsche Boxster» цвета аквамарин втиснулась в последнее, оставшееся свободным место в длинном ряду припаркованных автомобилей, притормозив, чтобы пропустить трех велосипедистов, спокойно проехавших позади нее. Пальмы стояли неподвижно – не ощущалось ни малейшего дуновения ветерка.

– Я ничего не обязан тебе говорить, – сказал парень. Он вынул из кармана брюк сигаретный окурок и зажег спичку. Руки его тряслись.

– Слышал, что я сказал? Пошел ты…, мистер.

И был пес, весь дрожащий, по его мускулистому телу текли ручейки воды и грязи, и у Эдисона в ушах загремели его собственные слова:

– Нет, шел бы ты сам!

Он был в десяти футах от них, может быть, в пятнадцати, взбешенный в тот момент настолько, что не мог осознавать всю бесплодность своих поступков: стоять здесь, на общественном пляже, переругиваться с компанией пьяных и настроенных против него детей, детей, втрое младше его. Что произошло? Что они увидели в нем? И почему в нем? Почему в нем, а не в одном из этих настоящих дегенератов и чудаков, разлегшихся тут и там на берегу, демонстрируя огромные животы, тощие бледные ноги и купальные костюмы «Speedo», выглядевшие на их телесах, скорее, как подгузники для престарелых.

Вот тогда высокий парень выхватил палку из пасти собаки и метнул ее в Эдисона, что было мочи – резким движением руки снизу. Палка ударила его в грудь с такой силой, что он все еще барахтался на песке, когда парни поднялись на ноги, а в его ушах звенел грубый хохот.

Затем был бар – он оказался в баре в четыре часа пополудни, когда солнце стоит еще высоко, и внутри никого нет. Эдисон даже не подумал о том, чтобы отправиться домой и переодеться. Он и близко не подошел к воде, он был слишком разъярен, слишком зол, вымотан, и если бы не несколько крохотных песчинок на лодыжках и не темное пятно на футболке, никто бы не предположил, что он вообще был сегодня на пляже. Да если бы и так? Это Калифорния, курортный город, где человек, сидящий по соседству с вами в отбеленной рубашке и шлепанцах из «Kmart» ценою в доллар двадцать девять центов, может стоить больше, чем общий национальный доход полудюжины стран третьего мира. Но сегодня рядом с ним никого не было – место пустовало. Был только бармен, бар с напитками и высокая стройная официантка, разносящая коктейли, – голубоглазая, с ямочками на щеках, и волосами, сверкающими подобно черным застывшим каплям смолы, которые попадаются на берегу.

Он заказал коктейль – вариант «Маргариты» со льдом, без соли, и сердито сжевал приготовленную для закуски пригоршню смеси, которая и выглядела, и на вкус была похожа на расслоенные опилки. Его темные, налитые кровью глаза оглядели комнату – от телевизора до официантки и зеркала за баром. Сердце по-прежнему бешено стучало, хотя он ушел с пляжа уже полчаса назад, униженный, измученный, чувствующий себя как тысячелетний старик после того, как он собрал вещи и, хромая, добрел с ними до машины. Он понимал, что все это абсурдно, что ситуация была безвыходной, но единственное, о чем он мог думать, это была месть. Месть? Это скорее походило на убийство – он методично прочесывал улицы вдоль побережья, одну узкую улочку за другой, отыскивая признаки пребывания там трех его врагов. Каждый раз, когда он сворачивал и видел впереди себя движение, oн был уверен, что это будут они, пьяные и наколовшиеся, потерявшие всякую бдительность, бьющие друг друга свернутыми полотенцами, пихающие, толкающие друг друга хвалящиеся на весь мир. Он захватил бы их врасплох, свернул бы, заехав на край тротуара так, чтобы отрезать им путь к отступлению, а затем разобрался бы с ними и так отделал бы этого высокого парня, чтобы и тени ухмылки на его лице не осталось…

– Еще порцию? – спросил бармен. Эдисон как-то видел его – он работал днем, и Эдисон не знал его имени, а тот не знал Эдисона – так или иначе он ничего не мог сказать о бармене. Он был молод, лет двадцати восьми, может быть, тридцати, с сильным загаром на лице и почти такой же стрижкой, как и у парней на берегу, хотя волосы были острижены не так коротко. Эдисон сам для себя решил, что бармен ему нравится, – ему нравится то, что он, кажется, занимается серфингом, и золотые пряди в волосах, и улыбка, говорившая о том, что он наслаждается каждой минутой пребывания на этой земле.

– Да, пожалуйста, – сказал Эдисон, осознав, что первая порция в сочетании с кодеином оказала свое действие, – его слова прозвучали как скрип несмазанного механизма, все части которого застопорились и не могут сдвинуться с места, – и дайте-ка мне взглянуть на меню бара У вас есть меню?

Официантка, разносящая коктейли – очаровательная, действительно, привлекательная высокая девушка, ростом повыше бармена, со стройными, четко очерченными ногами, тонкими щиколотками, в высоких черных сабо – слегка улыбнулась, когда Эдисон обратился в ее сторону, чтобы вовлечь в разговор, от чего глубже проявились ямочки на ее щеках.

«Конечно, в баре есть меню, по в настоящее время у них нет ничего, кроме овощной закуски или салата, – до того времени, пока на кухне не будут готовы блюда для обеда, к шести часам – этого будет достаточно, или он хотел бы подождать?» Эдисон поймал свое отражение в зеркале бара; и увиденное его потрясло. Сперва он даже не узнал себя – показалось, что какой-то печальный стареющий человек опустился на стул, стоящий за ним, пока он обращался к официантке, но, нет, на затылке у него бейсболка «Lackers» и те же солнцезащитные очки, и впалое отверстие рта над почерневшей бородой, и подбородок, далеко не столь твердый, каким ему следовало бы быть. И кожа – с чего это она так пожелтела? У него гепатит? Или он слишком много пьет?

Бармен отошел от бара, чтобы стереть воображаемую пыль с поверхности из красного дерева, затем выжал сок из полдюжины лимонов, а официантка вдруг занялась кассовым аппаратом. По телевизору кто-то чуть слышно бормотал о правилах игры в гольф, в то время как камера следила за простором изумрудных коридоров и крошечным белым мячом, который взлетал в небо по длинной петлеобразной траектории. Время, казалось, остановилось, как зависший на экране мяч, и Эдисон вновь попытался не думать о том, что произошло на берегу, но это оставалось с ним, изводя его горечью, и вот перед ним уже опять стоит бармен.

– Вы уже решили?

– Я полагаю, я… – начал Эдисон, и в этот момент отворилась дверь и в нее проскользнула женщина с гривой обесцвеченных волос на голове. Она присела за три места до него. – Я… я не знаю. Наверное, я подожду.

«Кто она? Он уже видел ее где-то в городе, он в этом уверен».

– Привет, Карлтон, – сказала она, поприветствовав бармена сложенными вместе двумя пальцами, одновременно поворачиваясь, чтобы прощебетать официантке:

– Привет, Элиза.

Затем, повернувшись на стуле, она долгим, холодным и оценивающим взглядом оглядела Эдисона и также поприветствовала его.

– Мартини, – распорядилась она, обращаясь к бармену. – И три оливки. И дайте мне воды. Я умираю.