Читаем Словесное древо онлайн бесплатно

1

2

Российская академия наук Институт научной информации по общественным наукам

Н. А. КЛЮЕВ

СЛОВЕСНОЕ ДРЕВО

О ПРОЗЕ НИКОЛАЯ КЛЮЕВА

Русская литература первых десятилетий XX века исключительно богата

художественными индивидуальностями. Особое место в ней занимает творчество

Николая Клюева. Оно обусловлено определенной идейной ориентацией в совокупности

всех составляющих его личность — как художника, представителя нации, христианина

и гражданина.

Выразить свой творческий потенциал дано всякому подлинному художнику. Но это

еще не придаст его творчеству актуально-идейной доминанты. Возникает она лишь в

случае глубоко органического совпадения субъективных ценностей творца с

ценностями объективного мира. Отечественная литература Серебряного века щедра на

примеры таких счастливых сопряжений (назовем только вторую «объективную»

составляющую художественных миров указываемых поэтов): древний мир

александрийско-римской культуры и европейский XVIII век Михаила Кузмина, муза

дальних странствий (преимущественно Африка начала XX столетия и средневековая

Европа) Николая Гумилева, философско-языческая мифология русской деревни Сергея

Клычкова, трагический урбанизм Владимира Маяковского, песенный голос русской

души и народной трагедии XX века в тончайшей лирике Анны Ахматовой.

В нерасторжимом единстве с огромной объективной ценностью выразил себя

поэтический дар Клюева. Эта объективная ценность — Россия, но в значительной

степени отнюдь не современная поэту, а Россия духовная в совокупности византийских

истоков ее православия, их сохранения в старообрядчестве, культуры допетровского

времени, крестьянской цивилизации с ее языческими и христианскими корнями.

С ориентацией на «поддонные» сокровища сопоставим с Клюевым лишь Алексей

Ремизов, которого сближал с поэтом «утопизм ретроспективного типа, наделение

допетровской Руси, и глубже — славянского язычества, чертами идиллии, понимание

Машинной цивилизации как тяжкого заблуждения»1.

Но если разработка этих сокровищ носила у Ремизова в основном литературный

характер, то у «жгучего отпрыска Аввакума» (самоопределение Клюева) она являлась

живой силой, направленной не только на созидание образного мира его «рублёвской

Руси», «берестяного рая», но и предопределила в итоге его крестный путь пророка и

4

мученика. Различие между «литературным» и «клюевским» подходом усвоения

национальных духовных ценностей достаточно точно определил Сергей Городецкий:

«Он был лучшим выразителем той идеалистической системы деревенских образов,

которую нес в себе и Есенин, и все мы. Но в то время как для нас эта система была

литературным исканием, для него она была крепким мировоззрением, укладом жизни,

формой отношения к миру»2.

Жизнь поэта и его творчество пришлись на период трагического противоборства

сил, вызревших в самой России, и направленных на уничтожение основ

государственности, национального, православного и прежде всего крестьянского

самосознания с его неразрывным чувством природы и неприятием технического

прогресса, несущего урбанизацию и замену «стихийного» человека «технической

душой» (Василий Розанов). Под знаком этих деструктивных сил велась активная

подготовка Февральской, а затем и Октябрьской революции, которая поначалу была

воспринята Клюевым как предпосылка к истинно христианскому преображению

прежде всего России, а потом и всей вселенной, уничтожение мирового зла и

торжество подлинного царства небесного на земле. Однако разрушительные силы

революции оказались направленными не столько на искоренение зла, сколько на слом

клюевской России, а затем на уничтожение и самого поэта. Но прежде чем погибнуть,

он всё же успел создать и оставить потомкам нетленный образ своей Руси, оказавшись

в этой схватке победителем - как поэт, мыслитель и пророк. Но только после про-

должительного периода насильственного забвения он был востребован временем и как

бы воскрешен к новой жизни.

Проза Клюева ни в коей мере не претендует на то, чтобы быть на равных с его

поэзией. И тем не менее она представляет весомую и значительную часть не только в

собственном творчестве поэта, но и в русской литературе XX века. Она состоит из

таких имеющих личност-

1 Лисицкая Е. А. Ремизов и Н. Клюев: грани стилизации // Николай Клюев: образ

мира и судьба. Томск, 2000. С. 109.

2 Городецкий С. О Сергее Есенине. Воспоминания // Новый мир. 1926. № 1. С. 139.

ную направленность (на самого себя) малых жанров как автобиографический,

публицистический, записи снов, эпистолярный и т. д. Но на этих, так сказать,

вспомогательных формах прозы лежит печать огромного индивидуального

своеобразия. В них отражена сущность и деятельность Клюева, бытовые

обстоятельства его творчества и жизненного пути, запечатленного порой на самом

высоком, даже сакральном уровне. Они же представляют собой и как бы хро-

нографическую запись самой судьбы поэта. В прозе дает о себе знать образный строй

его поэзии, ощутимо дыхание его самобытного языка и речи. Прозу Клюева можно

назвать своего рода житейской оправой для жемчужины его поэзии. Стихи у него - это

осуществление чистого божественного дара, а проза — выражение биографического и

исторического фона. Ей присущи еще и подлинные проявления художественного,

философского и пророческого характера, чем она вполне дополняет и развивает

отдельные мотивы его поэзии. Общее содержание и идейную (национальную)

направленность клюевской прозы именно в этой высокой ее ипостаси исследователь

творчества поэта определяет следующим образом: «Проза Клюева <...> представляет

собой целостный художественный текст, основой которого является эстетизация

"избяного космоса" и романтическая концепция русской революции как Красной

Пасхи, опирающейся на религиозно-мифологические представления о Втором

Пришествии Христа и возможностях личного воплощения Иисуса в избранном

"народе-Христе", в отдельном человеке, которого Провидение отметило своим

5

божественным перстом. Таким носителем духовной истины, по глубокому убеждению

Клюева, является русский народ» *.

О своем органическом единстве с ним высказывается Клюев в автобиографических

заметках и набросках, но более всего в так называемых «житийных» рассказах — о

своих родословных корнях, семейном воспитании в духе «древлего благочестия»,

хождениях по старообрядческим скитам и сектантским гнездам, о встречах с пред-

ставителями монархической и литературной элиты.

В них он осознает себя прежде всего вестником и выразителем творческих сил

народа, но не тех слоев, которые реализовались в национальной культуре и искусстве

под знаком приобщения России к европейскому прогрессу, а других, оставшихся в

стороне от него, уходящих корнями в допетровскую Русь и крестьянскую

самобытность, называемых самим поэтом «глубинными», «потаенными». В истории

отечественной духовной культуры этими силами уже было решительно заявлено о себе.

Имеется в виду возникшее еще в середине XVII века и создавшее свой особый

духовный мир (этический и эстетический)

1 Пономарева Т. А. Проза Николая Клюева 20-х годов. М., 1999. С. 124.

движение раскола, направленное поначалу против церковных нововведений

патриарха Никона, а затем и вообще против всякого официально-церковного и даже

государственного начала. В старообрядчестве, по словам исследователя, «была сильно

развита историческая память, которая, видимо, вообще отличала древнерусского

человека. Основу исторической памяти составляло осознание единства человеческой

истории, неразрывной связи людей и поколений, живых и умерших. На этом строилось

православное богослужение, церковные обряды и обычаи. Каждый человек чувствовал

себя членом большой христианской семьи; это давало ему опору в жизни и образцы

для подражания»1.

Поэтому-то в рассказах о себе и уделяет поэт своей родословной основное

внимание. «Родовое древо мое замглено коренем во временах царя Алексия. <...> До

Соловецкого страстного сиденья восходит древо мое, до палеостровских

самосожженцев, до выговских неколебимых столпов красоты народной»2 —

записывает за Клюевым в начале 1920-х годов литературовед П. Н. Медведев.

Высказывание о древности своих семейных корней (способных поспорить с имени-

тыми родами) поэт дополняет здесь более существенной для него мыслью, что уходят

они в достопримечательный период старообрядчества, с его бунтом монахов

Соловецкого монастыря против никонианских нововведений (усмирен в 1676 году),

сожжением в Пустозерске учителя и вождя раскола протопопа Аввакума (1682),

самосожжением сторонников «древлего благочестия» в Палеостров-ском монастыре

(1687 и 1688), основанием Выговской пустыни и расцветом ее под началом братьев

Андрея и Семена Денисовых в первой трети XVIII века.

Доведя свою родословную (в которой значатся и «выходец и страдалец выгорецкий

Андреян», и боярин Серых, и даже сам протопоп Аввакум) до родительного колена,

основное внимание Клюев уделяет своей матери Прасковье Димитриевне. В созданном

им ее образе как в поэзии, так и в прозе, невозможно отделить реальное от

легендарного, настолько он живет в самих глубинных смыслах его творчества и связан

с жизненными коллизиями поэта и его судьбы.

«Родом я по матери прионежский», - высказывается Клюев в <Автобиографии>

(1923 или 1924). И это, надо полагать, вполне соответствует истине. Однако и здесь

поэт подчеркивает прежде всего факт происхождения матери из тех краев, где особенно

процветало

1 Юхименко Е. М. Народные основы творчества Н. А. Клюева // Николай Клюев:

Исследования и материалы. М., 1997. С. 8.

6

2 См.: Современные рабоче-крестьянские поэты / Сост. П. Заволокин. Иваново-

Вознесенск, 1925. С. 218.

старообрядчество с его заветами первых расколоучителей и самобытной культурой.

Именно в ореоле истового «древлего благочестия» и предстает мать в рассказах поэта,

образующих род некоего «жития».

Матери он обязан и воспитанием в любви к словесному творчеству, любви к

книгам. «Я еще букв не знал, читать не умел, а так смотрю в Часовник и пою молитвы,

которые знал по памяти и перелистываю Часовник, как будто бы и читаю. А мамушка-

покойница придет и ну-ка меня хвалить: "Вот, говорит, у меня хороший ребенок-то

растет, будет как Иоанн Златоуст"» («Гагарья судьбина»), по ее же настоянию он уходит

в Соловки «спасаться», на выучку тамошним старцам. Оттуда затем и начинаются его

странствия по потаенным местам России, во время которых он становится «царем

Давидом», т. е. слагателем радельных песен для мистической общины «христов»

(хлыстов). Так начинается Клюев-«песнописец» и поэт.

Помимо родословия и духовно-поэтического генезиса значительное место уделяет

Клюев в автобиографических рассказах теме своего избранничества, знаки которого

открываются ему уже с детских лет: начиная с обнаружения «особых примет

благодати» на его теле и кончая странными чудесными явлениями: то на него,

находящегося летом в поле, вдруг стремительно низвергается какое-то световое

«пятно», которое поглощает своим «ослепительным блеском», то в другой раз зимой

предстает ему на крутом берегу озера некое серафическое существо, следящее за ним

своими «невыразимо прекрасными очами» («Гагарья судьбина»). Этот свет и это

«сияние», несомненно, имеют духовное родство со светом «Неопалимой купины» или

светом, «преобразовавшим» на горе Фавор Христа, сопровождавшимся словами с

высоты: «Сей есть Сын Мой Возлюбленный...» К мысли о своей осененности свыше

поэт обращался и в других прозаических сочинениях. «Ясновидящим народным

поэтом» назовет он себя в подборке кратких характеристик «Поэты Великой Русской

Революции» (1919), о «провидящих очах» своей музы напишет в письме из Сибири С.

Клычкову (1934).

Кроме этого, свой поэтический генезис он соотносит и с природными, земными

силами. Клюев говорит о «жалкующей» в его песнях «медвежьей» сопели, себя

называет «от медведя послом» и рассказывает о добывании «заклятого» «певучего»

пера у гагары — «царицы» водяных птиц, а это перо дается только «таланному

человеку». Образцы необычайно чувственного, плотского восприятия мира, прони-

зывающие стихи Клюева, присутствуют и в его прозе, что подтверждает их

органичность для сознания автора: «Теплый животный Господь взял меня на ладонь

свою, напоил слюной своей, облизал меня добрым родимым языком, как корова

облизывает новорожденного теленка» («Гагарья судьбина»).

Разговор о «праотцах» (по материнской и отцовской линии), соловецких старцах

сменяется в рассказах повествованием о всевозможных встречах поэта с

современниками, в которых он придерживается уместного для них бытового

прозаического тона, — «судьбоносного» значения они в его жизни не имеют. И лишь

при упоминании великой княгини, впоследствии преподобномученицы, Елизаветы

Фео-доровны, тон рассказчика теплеет. С переходящей в неприязнь отстраненностью

высказывается он о встречах с писательской братией. Исключения делаются только для

«пламенного священника» Ионы Брихничева и Александра Блока, сумевшего тронуть

сердце олонча-нина своей «глубокой грустью» и «тихой редкословной речью о народе»

(«Гагарья судьбина»).

Широта охвата личностью рассказчика разных социальных и духовных сфер жизни

- одна из основных черт автобиографической прозы Клюева. Определяется она явным

7

стремлением автора выйти на широкий простор общественно-духовной жизни России

в ее высших ценностях, выйти из как бы предназначенного «поэту из народа» лишь

узкого круга его социальной среды: «Так развертывается моя жизнь: от избы до дворца,

от песни за навозной бороной до белых стихов в царских палатах» («Гагарья

судьбина»).

В автобиографической прозе Клюева нередко звучит (проступающий, впрочем, и в

других жанрах его прозы) восходящий к авторам древнерусской литературы

самоуничижительный, покаянный тон: «За книги свои молю ненавидящих меня не

судить, а простить. Почитаю стихи мои только за сор мысленный — не в них суть моя»

^Автобиография^ 1930?). Однако наибольшего сближения с древнерусской

литературой достигает она тем, что представляет собой по сути дела не что иное, как

написанное в ее традиции, чуждой художественного, украшающего слова, духовное

завещание. «Думается, — отмечает О. Бахтина, — что и Житие Аввакума и другие

жития-автобиографии русских подвижников должны быть осмыслены как духовные

завещания, в которых органично соединяется исповедь-проповедь <...>.

К этой традиции и примыкает комплекс автобиографических текстов Н. Клюева, не

собранных и не оформленных им самим в единое целое, как это сделано другими, не

только Аввакумом, Епифанием Соловецким, выговскими киновиархами, но, например,

Н. В. Гоголем в "Выбранных местах из переписки с друзьями"» *. Этой духовно-заве-

1 Бахтина О. «Сновидения» Н. А. Клюева и традиции древнерусской и

старообрядческой литературы//Николай Клюев: образ мира и судьба. С. 64, 65.

щательной интонацией проникнута в значительной степени вся словесно-речевая

ткань автобиографической прозы Клюева, особенно «Гагарьей судьбины».

С начала 1920-х годов в творчестве поэта намечается своеобразный жанр - это

высказывания по поводу тех или иных явлений литературы и искусства, в них он

уходит от текущей злобы дня в область созерцаний и размышлений о предметах более

для него значительных и возвышающихся над суетой будней. Преимущественно это

суждения о классиках, современниках и о себе, о своем понимании собственного и