Читаем Следствием установлено... онлайн бесплатно

Осень в этом году пришла необычно рано. По городу загуляли пронизывающие ветры; словно помогая дворникам, они добросовестно сметали с асфальта к обочинам желтые листья. Частые дожди, свежая прохлада воздуха ощущались настоящим чудом после изнурительного зноя.

Город сразу стал красивее; вечерами громады домов, будто любуясь собой, заглядывали окнами в мокрые зеркала тротуаров.

Вот и сегодня с утра шел дождь. Из распахнувшихся настежь дверей школы высыпала веселая ватага старшеклассников. Славка и Жанна пересекли уютный сквер и очутились у недавно построенного оригинального здания-кристалла — нового музея искусств.

— Зайдем? — спросил вдруг Славка. — Неудобно как-то, живу недалеко, учусь рядом и ни разу не был. Голову на отсечение — ты тоже.

— Можно, — без особого энтузиазма ответила Жанна, не уточняя. — Только ненадолго: у меня много дел еще.

— В музеи не ходят «ненадолго». Встреча с прекрасным не терпит суеты, как сказал классик, — назидательно проговорил Славка. — Поэтому будем исходить из того, что тебя завтра не спросят. Или, как худший вариант, схлопочешь тройку. На «трояк» можно ответить и не готовясь.

— Ладно, уговорил, — махнула рукой Жанна, и Славка направился к кассе...

Они любовались этюдом Левитана, когда за их спиной раздался голос:

— Юность приобщается к бессмертным творениям. Похвально.

Ребята оглянулись. На них приветливо смотрел высокий парень с фигурой спортсмена.

— Извините. Не помешал? Рянский, Александр, — представился он.

Познакомились.

— Искусство возникло как протест против преходящего характера жизни человека, как реакция на его смертность, — начал вдруг объяснять Рянский. — Вспомните наскальные рисунки древних. Стремление запечатлеть мамонта, бизона, жену, охоту вызывалось именно тем, что мамонты и жены не вечны. Как видите, мотивы, которыми руководствовались наши далекие предки, весьма скромны — оставить после себя память. Но сегодня, — Рянский горестно посмотрел на Жанну, — искусство превратилось в выпущенного из бутылки джинна, грозящего уничтожить мир.

— Уничтожить? — удивленно переспросила Жанна, поймавшая себя вдруг на том, что ей нравится этот светловолосый молодой человек.

— Увы! — вздохнул Рянский. — Вы не читали о новых методах обучения живописи во сне? Гипнотизеры выпускают легионы Рафаэлей и Рубенсов. Период обучения — два месяца для тех, кто вообще не умел держать кисть, и четыре сеанса для имеющих навыки. Эксперты не в состоянии отличить настоящего Микельанджело от нарисованных этими людьми копий. Через несколько десятилетий, когда все закончат эти курсы, на земле будет минимум два миллиарда гениальных художников. Некому будет сеять хлеб, и тогда наступит конец.

— Жуткая перспектива, — согласился Славка. — Ты как думаешь, Жанна?

— О, мне уже страшно, — съежилась Жанна.

Все рассмеялись.

Они еще долго бродили по музею. Рянский много и интересно говорил о живописи, о художниках. Как-то получилось само собой, что вышли из музея вместе.

Славка опаздывал на тренировку и вскоре убежал.

— Симпатичный парень, — кивнул в его сторону Александр. — Из него должно получиться нечто. Ваши одноклассницы, конечно, от него без ума?

— Не все, — ответила Жанна.

— Ну, о присутствующих не говорят.

Когда они подошли к дому Брискиных, Жанна неожиданно для себя пригласила Александра зайти.

— А удобно ли? — тактично осведомился он.

— Предка нет, — ответила Жанна и, преодолевая смущение, добавила: — Зато есть исходный материал для коктейля и довольно свежие записи.

Просторная квартира Брискиных была изысканно обставлена. В гостиной Рянский подошел к маленькой картине, долго и внимательно рассматривал ее. Потом отошел назад, склонив голову набок.

— Неужели подлинник? — изумился он. — Невероятно.

— Да, — небрежно бросила Жанна, достававшая из серванта узкие хрустальные фужеры. — Вы мне поможете? А я пока включу магнитофон, подберу записи.

Рянский засучил рукава и стал колдовать над бутылками. На журнальном столике появились фрукты.

— Коктейль готов! — торжественно провозгласил Александр. — Он носит нежное имя «Мэри», но после двух фужеров укладывает наповал. — Так что осторожнее, Жанночка! Вы рискуете, впустив в дом незнакомого мужчину.

— По-настоящему опасные мужчины не пугают, а действуют.

— Ого! Один ноль в вашу пользу, — Рянский улыбнулся краешком губ. Потом сразу стал серьезным, уставился в дно бокала. — Вы знаете, у меня сегодня особенный день, — не поднимая глаз, сказал он. — Встал утром с каким-то томительным ожиданием чего-то необычного и весь день ощущаю — что-то должно произойти. А потом еще бабушка. Я вас обязательно познакомлю — редкий экземпляр. Говорит мне: «Алекс, ты приснился мне больным: тебя ждут большие перемены». Теперь я понимаю, что она имела в виду. — Он пристально посмотрел на девушку.

Жанна зарделась, стала бесцельно передвигать фужеры.

— А кто у вас есть, кроме бабушки? — нарушила она затянувшееся молчание.

— Никого. Бабушка меня вскормила. Ей восемьдесят шесть, и я ее боготворю. У нее один недостаток — она вся в прошлом.

— С каких пор память о прошлом стала недостатком? — возразила Жанна. — По-моему, она заставляет по-новому взглянуть на настоящее, правильно оценить его. Кушайте, Саша, — она подвинула тарелку с фруктами гостю.

— Спасибо, — Рянский отпил из бокала. — К сожалению, не могу согласиться с хозяйкой, как того требует этикет. Вы видели югославский фильм «Не оглядывайся, сынок»? — и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Впрочем, видеть его не обязательно. Панацея от всех бед — в названии. Идти по жизни, не оглядываясь назад, — единственно правильная стратегия. Начнешь оборачиваться — безнадежно отстанешь и никогда не будешь счастлив.

— Кем вы работаете, Саша?

— А вы кем хотите стать? — вопросом на вопрос ответил он.

— Я еще не решила, но все больше склоняюсь к археологии.

— Какое совпадение! Почти. По образованию я историк. Но увы! Должность моя весьма скромная. Более того, она наверняка шокирует обывателя. Позвольте представиться — гид экскурсионного бюро путешествий. Мне нравится моя работа, хотя, конечно, я стремился к науке. Но вся история укладывается в трех словах: люди рождаются, страдают и умирают. Когда я понял это, то сменил профессию. Сейчас мне приходится много ездить — новые города, новые люди, впечатления. Главное — я свободен.

— Очень боюсь не найти себя в жизни, — призналась Жанна. — Англичане говорят: «Если ты не можешь делать то, что тебе нравится, пусть тебе нравится то, что ты делаешь». Я не согласна. Это ужасно, не найти свою, единственную точку...

— Не знаю, не знаю. В жизни немало приятных точек, уверяю вас, — Рянский встал. — Не смею больше надоедать. Я провел незабываемые минуты, Жанночка. — Он поцеловал ей руку. Девушка вспыхнула. — Хочу снова увидеть вас. Можно?

Жанна обрадованно улыбнулась.

Магнитофонная запись допроса свидетеля вахтера Гуриной К. Н.:

— ...Значит, 13 января в утро, аккурат около восьми, мы с Дмитриевой на дежурство заступили в вестибюле. Чай поставили, дома не успели попить. Попили, значит. В десятом часу Феня — это Дмитриева, напарница моя, — пошла свет гасить по зданию. У нас строго с электричеством. Тут как раз и подошел этот. Вот, говорит, подарок студентке вашей от брата из Риги. Сделайте милость, передайте, а то не нашел я ее, а у меня время в обрез. И был таков. Я фамилию записала, чтоб не забыть ненароком и — под стекло себе. Сверток в ноги поставила. Искала до конца смены эту девушку. Потом диспетчеру фамилию сказала, без толку всё — не нашли. Вечером сдала сверток сменщице. Так и передавали мы его дружка дружке. А шестнадцатого утром, как заступила я снова, надоел он мне, да и боязно, пропадет еще, я Михал Иванычу, коменданту, говорю, забери его от греха подальше в склад. А он отвечает: «Неизвестно чего там внутри». Надорвали край бумаги. Что за штуковина, спрашиваю. Комендант и объяснил: это, Никитична, патефон такой современный, без пластинок играет. Я его, говорит, ни в коем разе не возьму, потому как он может неисправный, а мне потом отвечать. Как чуял горемычный... Потом к обеду передумал, давай проверю — ежели исправный — возьму. Унес. А минут через десять — как бабахнет! Страхи какие, сохрани господи...

— Клавдия Никитична, вы запомнили этого человека? Какой он из себя, сколько лет?

— Обыкновенно какой. Длинный, лицо круглое. Не наш студент — это точно. Своих я наперечет знаю. Годов сколько ему — не ведаю. Сейчас не поймешь их. Вон у соседки внук, шестнадцать ему, а до головы на цыпочках не дотянешься. Кулаки, как гири двухпудовки. Одним словом, как это — аскетлерат...

— Ну, а одет он как был? Пожалуйста, Клавдия Никитична, это очень важно. Раз вы своих студентов помните, значит память у вас хорошая.

— Шапка меховая, такая рыжая и большая, на уши налазит. Пальто вроде с воротником каракулевым.... Все, ничего больше не упомню. Да, вот еще что, боты на нем были теплые, наследил он на полу. Я еще пристыдила, а он извинился. Вежливый...

Распрощавшись со Славкой и Димкой, Колька Хрулев медленно брел домой. На душе было гадко. Не доходя до дому, сел на уличную скамейку и тяжело вздохнул.

«Три дня, конечно, как-нибудь протяну, — безрадостно думал Колька, — завтра литературы нет, постараюсь не попадаться на глаза Елене. Послезавтра литература — шестой урок. А потом? Потом всё. «Хрулев, — спросит Елена, — вы что, в течение двух дней не могли увидеть никого из своих родителей? Придется вам помочь», — под хихиканье девчонок, ехидно добавит она. И тут уж, как пить дать, через Светку передаст записку».

Колька зло сплюнул и закурил.

«Вообще все устроено несправедливо. В школе одни обязанности. Должен учиться, да еще хорошо, не имеешь права пропускать уроки. Надо быть вежливым, не курить... А прав — никаких. Ну подумаешь, раз пять не был на математике и два раза на химии. На тебе! Давай родителей. А отец снова налакается и начнет куражиться». Колька глубоко затянулся, бросил окурок, встал и, шаркая, как старик, ногами, поплелся домой.

Сколько Колька помнил себя — отец пил. Когда первый раз он увидел подвыпившего отца, его разобрало любопытство и он спросил:

— Мам, а ма, почему папа шатается?

Отец все чаще приходил домой пьяным, и Колька уже ничего не спрашивал у матери, он прятался, потому что папа становился чужим и страшным. С тех пор в Колькиной душе прочно поселился страх.

Степан Кондратьевич справедливо считал, что сына надо приучать к порядку с малолетства, но воспитательные порывы его обычно проявлялись, когда он был нетрезв.

— Где Колька? Почему, подлец, уроки не делает? — спохватывался он вдруг.

— Играет он во дворе, — испуганно отвечала Ксения Ивановна, старавшаяся, чтобы сын в такие минуты не попадался отцу на глаза. — Да и уроки сделал.

— Проверю... — Степан Кондратьевич выходил на балкон и грозно кричал: — Колька! Домой!

Услышав зов отца, Колька стремглав летел домой, он хорошо знал: малейшее промедление чревато неприятностями. Но ничего не помогало. Лучшее, чего можно было ждать — это долгие, маловразумительные и грубые нотации. А чаще всего отец уже ждал его с ремнем в руках.

Ксения Ивановна пыталась защищать сына, вырывала ремень, но Степан Кондратьевич резко отталкивал ее, гневно кричал:

— Прочь, заступница! Ишь, избаловала мальчишку!

Потом Колька лежал у себя на кровати, горько всхлипывая, и отпихивал мать, пришедшую утешать.

Знакомясь с кем-нибудь из сверстников, Колька прежде всего выяснял:

— Тебя наказывают дома? — и, если получал утвердительный ответ, уточнял: — Бьют? — Ему почему-то хотелось, чтобы всех наказывали и били, как его.

Учился он неважно. Пропускал занятия, часто опаздывал в школу. Самое скучное для Кольки было делать уроки. Когда он садился за стол, его охватывало тяжкое уныние, особенно из-за математики, и он старался делать только что-нибудь другое, более интересное.

Кольку очень тянуло к ребятам сильным и независимым. А Славку Лазарева он просто боготворил. Еще с тех пор, как Славку в пятом классе прикрепили к отстающему Хрулеву, Колька неотступно следовал за ним и охотно участвовал в его проделках. Многие учителя даже поговаривали в учительской между собой, что Хрулев — это тень Лазарева.

Славка охотно давал ему списывать домашние задания — это позволяло Кольке небезуспешно балансировать на грани между середнячком и отстающим. В свою очередь, Колька платил своему «наставнику» искренней преданностью.

Особенно хорошо Хрулев чувствовал себя, когда они со Славкой и Димой стали приходить к Саше. Здесь все было интересно: и разговоры на взрослые темы, и разные вещицы и, главное, Рянский обращался с ним как с равным.

Как раз сегодня Саша пригласил их послушать новые записи, но радость померкла, когда Колька вспомнил, что родителей вызывают в школу.

Он снял с газовой плиты кастрюлю, плеснул прямо из нее в тарелку супу и стал вяло есть, продолжая мучительно искать выход. Но перед ним все время разворачивалась одна и та же картина: Елена Павловна листает журнал и показывает отцу Колькины «достижения».

«Ну зачем я убегал с математики? — моя тарелку, он вспомнил, сколько пропущено, и скривился, как от зубной боли. — Что делать? Что же делать? — Колька, не замечая, давно уже ожесточенно тер сухую тарелку. — А если, если...»

Колька мигом собрался и помчался к Димке Осокину.

Тот как всегда возился с транзистором.

— Ты чего, к Саше? — удивился он. — Так ведь рано. Мы на семь договорились.

— Не-е, Дима, я к тебе. Помоги. Ты же знаешь, Елена моих вызывает, за математику. Представляешь, чем пахнет? — Колька поднял указательный палец и выразительно цокнул.

— Да я чем помогу? — вскинул голову Димка.

— Журнал припрячем... Ну, на время... Тогда Елене показывать нечего будет, и сколько было пропусков уже никто не узнает, — убеждал Колька.

— Да ты что? — Димка растерялся от такого предложения.

— Понимаешь, я бы сам увел, но на меня же сразу подумают. Елена сходу заявит: «Это дело рук Хрулева, — подражая голосу учительницы, произнес он, — только ему выгодно исчезновение журнала». А на тебя никто не подумает, понял?

Димка молчал.

— Слушай, Димка. Можешь ты хоть раз в жизни сделать что-нибудь стоящее? Для товарища... Или вечно за своими транзисторами от всего сторониться будешь?

Димка молчал.