Читаем След обрывается у моря... онлайн бесплатно

На складе я получил обмундирование. Черные брюки, черные ботинки, синий китель, мичманку, белую сорочку, перчатки. И погоны. Два золотых прямоугольника с узенькой черной полоской посредине, обшитые по краям зелеными кантиками. Они, эти зеленые кантики, решительно меняли теперь всю мою жизнь. В течение каких-то минут они превращали меня, известного и маме, и товарищам, и девушкам как просто Володька, или Володенька, или в лучшем случае Володя, в офицера пограничных войск СССР, штурмана морских погранчастей, лейтенанта Владимира Минкевича. Это получилось как-то удивительно просто и в то же время, хоть я давно ждал этого момента, очень неожиданно для человека, прожившего на земле двадцать один год.

Я еще не очень точно представляю себе, что такое служба в пограничных войсках. С этим неясным представлением, с тщательно упрятанными во внутренний карман комсомольским билетом, дипломом и направлением в часть да еще, пожалуй, с чрезмерно горячим желанием скорее стать своим человеком в этом еще таинственном для меня краю нашей земли, который зовется государственной границей, я еду на Балтику. Это происходит поздней осенью, в ноябре 1961 года. Я еще не знаю, какие испытания ждут меня впереди, не знаю, что через несколько месяцев мне придется с пистолетом в руках, в красном спасательном жилете спрыгнуть на палубу корабля. Нет, ничего этого я пока не знаю. Я только могу, наблюдая из окна вагона за блеклыми осенними пейзажами и аккуратными мызами Прибалтики, вспоминать прошлое – и то не все, а самое главное – то, что прочно удержалось в памяти...

В Удельной идет дождь. Типичный подмосковный, пахнущий мокрой землей, прелью, подмокшими шпалами и чуть-чуть гарью костров, что жгли перед дождем на приусадебных участках. Я стою на полустанке и внимательно оглядываю людей, растянувшихся неровной толпой по краю платформы. Ждут поезда, и мне нельзя упускать из виду троих – пожилого мужчину в светлом плаще и с чертежным рулоном под мышкой, девушку с мило вздернутым носиком – она почему-то не открывает зонт, а держит его в руках – и старушку с кошелкой, из которой торчат батоны. Мне надо заметить, в какие вагоны эти трое сядут, запомнить и даже, если я не полагаюсь на память, описать потом их точные приметы. Поезд должен подойти с минуты на минуту...

Начинается осень; я учусь в девятом классе и живу под Москвой, в Удельной. Мне шестнадцать лет. Я все взвесил и решил, дорога выбрана: я буду учиться на пограничника. Поэтому я стою на платформе и тренирую свою память на наблюдательность.

Не думайте, что это игра – стоять на платформе. Это очень серьезно. Настолько серьезно, что об этом не знает никто – ни друзья, ни родные.

Мама, например, убеждена, что я должен поступить в МГУ, на геофак. Но я уже давно решил по-иному. Зимой на Дальнем Востоке погиб офицер пограничных войск Владимир Минкевич, мой отец. Его судно, возвращаясь с ответственного задания, потерпело аварию и пошло ко дну. Отца удалось подобрать и доставить на берег, но спасти не удалось: он умер в госпитале...

Трудно вспоминать об этом, еще труднее рассказывать. Но этого я никогда не забуду...

Пограничником был не только мой отец, но и дед, Кирилл Минкевич. Так мог ли я отступить от семейной традиции?

Перед экзаменами на аттестат зрелости я послал документы в Ленинград, в приемную комиссию военно-морского пограничного училища. И скоро получил вызов на экзамены.

Мама об этом не знала. Пограничники, друзья моего отца, по моей просьбе «подготавливали» ее к этому известию. Но до самого последнего момента, до моего отъезда в Ленинград, она надеялась, что я буду поступать в МГУ.

И вот я в училище. Годы учебы, практика на кораблях, учебное плавание вокруг Европы...

И все это уже в прошлом. Все это только в памяти. А я сижу у вагонного окна, слежу за уплывающими назад прибалтийскими лесами, и мне уже не хочется вспоминать. Мне хочется думать о будущем...

Другой поезд. Другой встречный ветер. И другой, совсем другой человек стоит у вагонного окна. Он ничем не отличается от остальных пассажиров. Столько же, как и другие, стоит у окна в коридоре, меланхолично разглядывая взмокшие и озябшие осенние деревья. Не чаще, чем все, ходит в вагон-ресторан и, возвращаясь оттуда, не больше остальных курит, деликатно выпуская дым в сторону от соседа.

По виду, по движениям, по односложным ответам нельзя определить ни его характера, ни точного возраста, ни того, о чем он думает. Он ничем не примечателен – больше сказать нечего. Обычный турист. Об этом сообщают проездные документы, путевки и билеты, которые вежливо и внимательно просматривают советские, польские, немецкие проводники, таможенники, пограничники на всем пути следования поезда Москва – Берлин.

Минск... Брест... Варшава. Чем ближе к Берлину, тем спокойнее и неприметнее человек. Только курит он чуть чаще, и, если внимательно следить, больше стали пересыхать губы. Темнеет. В чернеющем стекле смутно отражается его лицо. Абсолютно никаких примет. Разве только чуть заметный шрамик возле левой брови, у виска – след драки в далеком детстве. Через несколько месяцев эта примета будет размножена, ее повторят десятки фотографий...

Утром его встречает шум берлинского вокзала. Туристский автобус, знакомые витрины и вывески чистых и широких улиц, чемодан, брошенный на кровать в номере большой гостиницы. И настойчивое – остаться одному.

Но, оказывается, это совсем просто – остаться одному, и еще проще – очутиться в западном секторе.

И вот они сидят наконец друг против друга. Он глядит на этих людей и удивляется, до чего же все просто в жизни. Вот так все и происходит – запросто, будто между прочим. Он берет предложенную сигарету, прикуривает. Слушает. Задание кажется несложным. Кое-что записать, кое-что запомнить. И все. Правда, ему дают понять, что, если он сделает что-то большее, жалеть об этом не придется...

Через несколько дней поезд Берлин – Москва мчит назад. Позади Варшава, а вот и Брест. Снова пограничники, таможенники... Он чуть заметно усмехается: осматривайте, осматривайте. Мозги не проверяются...

Это верно. Мозги не проверяются. И проводники желают ему доброго пути, а поездные радиоузлы играют старые, давно известные пластинки. «Любимая, знакомая, широкая, зеленая...», «Не нужен мне берег турецкий...»

Да, это был другой поезд. Другой встречный ветер. И другой, совсем другой человек у окна...

26 ноября. Раннее утро. Холодно, сыро. Я стою на влажном бетонном пирсе военной гавани города Н., одного из торговых портов Прибалтики. Вдали – приближающийся с каждой секундой силуэт корабля. В тумане вырисовываются контуры боевой рубки, мачты... Это мой корабль. Выпустив шлейф черного дыма, он идет к причалу. Поданы и закреплены швартовы, спущен трап.

Очень высокий, немного полноватый, с небольшими аккуратными усиками, капитан третьего ранга – я сразу понимаю, что это командир, – ждет, пока я поднимусь на мостик, смотрит на меня, потом улыбается, говорит отрывисто:

– Отлично, штурман. Что ж, поздравляю вас.

Я оглядываюсь. Сзади стоят еще два офицера. Один – худощавый темноглазый старший лейтенант, на лице которого выделяются заостренные скулы. Другой, тоже старший лейтенант с инженерскими молоточками на погонах, незаметно подмигивает мне: поплаваем, друг!

Беру свой чемодан, хочу спуститься вниз. Пусть мне покажут мою каюту...

– Штурман, вы куда? А работа?

– Но я... – Мне кажется, что я ослышался. Я никак не ожидал этого. Я думал, что мне дня два-полтора, ну, хотя бы день дадут отдохнуть, осмотреться, привыкнуть к кораблю. И вот – на тебе... Не успел ступить на палубу – берись за работу...

В растерянности, так и забыв чемодан на палубе, я спускаюсь в штурманскую рубку – она тут же, под мостиком, четыре ступеньки вниз по тралу. Алексей Дмитриевич Пименков – так зовут моего командира, – спустившись со мной, помогает мне достать карты. Циркуль, линейку и карандаш я нахожу сам.

– Значит, поработаем, штурман? – говорит командир.

Я закусываю губу, включаю лампу над столом, прилаживаю кальку.

– Значит, прокладочку, как всегда, – слышу я за спиной голос командира, и мне кажется, что он улыбается. – Обратите внимание на сорок первый квадрат...

Я оборачиваюсь – нет, командир совершенно серьезен. Снова склоняюсь над картами, и вдруг...

– Дзу-дзззу-дззу. Дззу-ззуу... – Прямо над ухом резкие, короткие звонки. Тревожно, отрывисто заговорил репродуктор:

– Боевая тревога... Боевая тревога... По местам стоять, со швартовых сниматься... По местам стоять...

Не успеваю опомниться, как мы уже в море. Стою на мостике, неумело напялив на плечи подбитый мехом корабельный реглан-штормовку. Берега уже не видно. По отдельным словам догадываюсь, что береговой пост сообщил о возможном нарушителе и что это первый случай нарушения границы за последние месяцы.

«Анну-Марию Р.» – аккуратную, с хорошими обводами корпуса, белую промысловую шхуну мы обнаружили довольно легко. Еще когда она была скрыта в тумане, я по локатору определил ее местоположение. Она шла на расстоянии около восьми миль от берега, значительно углубившись в наши территориальные воды. Что ей было нужно? Это-то и должна была выяснить осмотровая группа во главе с помощником командира корабля – тем самым скуластым и худощавым офицером, которого я видел утром.

Я стоял на мостике и разглядывал шхуну в бинокль. Волновался ли я? Да, конечно. Но только сейчас, несколько месяцев спустя, я понял, что значит настоящее волнение. Я понял, что если обычно человек, впервые приступающий к работе, излишне волнуется, то на границе – наоборот. Новичок еще не умеет волноваться, он еще не научился волноваться по-настоящему.

Я тогда волновался, но даже и не подозревал, что настоящему, «профессиональному» волнению меня сможет научить только опыт, только жизнь на границе. Мне предстояло узнать, что постоянная тревога, волнение, ставшее обычным состоянием, постоянное напряжение сил помогают пограничникам обнаружить, задержать и обезвредить нарушителя, когда бы он ни появился и в каком бы виде ни пытался пройти границу.

Но в те несколько часов, начиная с момента, когда в утреннем тумане нам открылся силуэт «Анны-Марии Р.», и до того, как мы привели ее в один из портов на побережье, я рассуждал совсем иначе.

Правда, я немного растерялся, а в какой-то момент даже испугался, но волнения – настоящего волнения – не было.

Мы подали на шхуну сигнал: «Застопорить ход, поднять государственный флаг!» Видимо, у нашего корабля был внушительный вид – приказ был немедленно исполнен. Шхуна легла в дрейф, на первой мачте медленно пополз вверх маленький флаг одного иностранного государства. Теперь предстояло сделать главное – высадить на борт шхуны осмотровую группу.

Было сильное волнение. Подлетая на крупной волне, наш корабль все ближе и ближе подходил бортом к «Анне-Марии». Старший лейтенант Соин и пятеро матросов, вооруженные пистолетами и одетые в красные спасательные надувные жилеты – необходимая принадлежность осмотровых групп, – стояли у лееров, молча наблюдая за шхуной. Они должны были выбрать удобный момент и прыгнуть на борт шхуны – прыгнуть все вместе и так, чтобы не сорваться в море, не попасть между бортами корабля и судна-нарушителя.

Удастся или нет? Большая волна мешала подойти, казалось, что вот-вот произойдет самое худшее – мы навалимся бортом на шхуну, разобьем и ее и себя.

– Пошел! – вдруг, когда я меньше всего ожидал этого, негромко крикнул Соин. Все шестеро перелетели через полоску воды, отделявшую нас от шхуны. У меня сжалось сердце – ноги одного из матросов соскочили с узкого привального бруса шхуны. Он не рассчитал прыжок и сорвался вниз. Его спасла цепкость: он повис на леерах, и скоро сосед помог ему выбраться на палубу.

И тут я вдруг перестал волноваться. Соин передал нам, что «Анна-Мария» – рыболовная шхуна, экипаж – четыре человека. Сети и снасти мокрые, в трюме обнаружено значительное количество только что выловленного лосося. Рыба, конечно, была добыта в наших водах.

В порту, куда мы доставили шхуну, мне пришлось изрядно попотеть, составляя подробный отчет о задержании. Сидя за этим кропотливым делом, я поневоле изучал все детали происшествия. Они меня мало радовали... Единственный нарушитель, пойманный на границе за долгие месяцы, оказался самым заурядным браконьером! Обнаружение и поимка его, если не считать высадки осмотровой группы, оказались совсем не сложным делом. Не было даже намека на сопротивление. Капитан шхуны полностью признал свою вину и был готов уплатить штраф. Вот тебе и «задержание»!

«Товарищ лейтенант, – осторожно говорит кто-то наверху. – Шесть тридцать, товарищ лейтенант...» Это я слышу во сне. И внезапно, спохватившись, что это не сон, резко поднимаюсь, сажусь. Трясу головой, пытаясь сбросить непреодолимое, какое-то болезненное оцепенение. Смотрю на часы. Шесть тридцать четыре. Значит, я спал два с половиной часа...

Трудно передать мое незавидное состояние в этот момент. Трещит, разламывается голова. Сон был слишком короток, чтобы освежить ее. Ноет все тело, вымотанное многодневной качкой.

А ведь прошло всего восемь суток, как мы вышли на патрулирование. Восемь суток, а мне кажется, что прошло много месяцев напряженного, трудного, каторжного плавания. Теперь я начинаю понимать, что одно дело – просто быть в море и совсем другое – быть в море, непрерывно ожидая тревоги, неожиданности, ожидая врага, выискивая этого врага в бесконечном пространстве Балтики...

Я напрягаю все силы, чтобы встать, но тут же резкий рывок бросает меня назад, на узкую твердую койку. И снова я не могу от нее оторваться. Что бы я только не дал сейчас за десять минут она!

И все-таки я встаю. Лезу наверх, в квадратный люк – там штурманская рубка. Я еще ничего не соображаю спросонок.

Я вылезаю из люка и, стараясь не скользить подошвами по линолеуму, которым устлана палуба рубки, с трудом удерживаю равновесие у стола. Я вижу профиль Алексея Дмитриевича Пименкова. Он будто не замечает меня, склонившись над картой. Потом, не поворачивая головы, говорит:

– Ну как, отдохнули, штурман? – И, широко улыбаясь, добавляет:– Поправили свое хлипкое здоровьишко?