Читаем Скотобойня онлайн бесплатно
Скотобойня.
Оглушенная, сваленная с ног ударом пневматического молота, корова лежала на дне узкого оцинкованного резервуара. Теперь ее предстояло поднять, и вымазанный в крови человек – работник скотобойни - крепил на ногах животного тяжелую цепь.
- Зачем ты привел меня сюда? – зашептала Аленка, рукой придерживая огромный, похожий на ракушку, респиратор. Я знал, что она чувствует – то же, что и я, когда отец впервые привел меня сюда, желая познакомить с делом всей своей жизни. Это случилось три года назад, мне тогда исполнилось одиннадцать, а моя младшая сестренка была еще жива. Бегала по двору с малышней и чертила на асфальте дурацкие, кривые классики.
Смрад - вот что я почувствовал тогда. Зловоние, к которому невозможно привыкнуть.
Я посмотрел на Алену. Мы стояли рядом, на верхнем мостике, держась за перила, и я мог видеть только ее профиль. Ухо, пробитое четырьмя сережками, выбритый висок и тонкую шею. Мне нравилось в ней все, но больше всего я любил, когда она выставляла вперед подбородок – это значило, что все в ней кипело и спорило с окружающим миром, так не похожим на нее саму.
«Я привел тебя сюда, чтобы ты посмотрела, сколько бывает смерти. Когда ее так много, ты начинаешь привыкать»
Я мог так сказать, но боялся, что она не поймет. Полгода назад она потеряла сестру - слишком маленький срок, чтобы сравнивать смерть с конвейером скотобойни.
Я сказал совершенно не то, что собирался. Но о чем думал все эти годы.
- Вот бы нам заманить его сюда…
Она повернулась и уставилась на меня огромными, черными от туши глазами. Ей было четырнадцать, мы учились в параллельных классах, и я знал, что так краситься в школе ей запрещают. Как и носить кольца в носу и малевать черной помадой губы. Быть собой или быть тем, кем она стала после потери сестры, она могла только в свободное от школы время. Частенько я видел ее с подружками за хоккейной коробкой – они собирались шумной, пестрой компанией и оставляли после себя горы окурков со следами помады и помятые алюминиевые банки от коктейлей. Проходя мимо - серый мышонок - я всегда опускал голову и выцеливал на асфальте трещинки. А потом думал: как ей может быть интересно с этими разукрашенными пугалами, ведь они похожи на ворон, каркающих об одном и том же? Но сейчас, глядя в ее глаза, я понял: это нужно, чтобы не думать о сестре. Когда-то Алена была другой – прилежной девочкой и круглой отличницей. На спаренных уроках я любил смотреть, как в распущенных волосах ее путается яркое солнце.
- И что дальше? – Аленка посмотрела на подвешенную корову. Животное было без сознания, но все еще живо - я видел, как подрагивало тело. Рогатая голова лежала на полу, и от этого казалось, что шея коровы сломана.
- Сейчас работник возьмет нож и спустит ей кровь, - ответил я, зная, что она спрашивает не о корове. – Потом ее распорют и вывалят кишки в специальный бак.
- И куда их денут потом?
- Для внутренностей есть свой резервуар. Его я тоже хотел тебе показать.
- А ты бы смог? – спросила она. – Как твой отец… делать все это?
Я пожал плечами.
- Раньше думал, что не смогу. Тошнило. Теперь уверен, что смог бы.
- Как ОН? – она пристально посмотрела на меня. Но я давно привык выдерживать такие взгляды.
- Да, как ОН.
Я не знал, как она звала ЕГО, оставаясь наедине с собой. Я звал его Уродом. Газетчики – Мясником. Полицейские – серийным убийцей. Но как можно назвать того, кто убивает маленьких детей и разделывает их, как свиней? Как можно назвать того, кто сдирает с них кожу, отпиливает головы, а остальное оставляет на видных местах, так, чтобы родители непременно наткнулись на останки своих детей? Наверное, такому монстру сложно подобрать имя.
- Но никто не знает, кто он…
Я согласно кивнул, глядя, как работник скотобойни начал процесс кровопускания. Вязкая темная кровь широким веером полилась на дно резервуара.
- Если ты поможешь мне, мы это выясним.
Она долго молчала, рассматривая свои руки – с ногтями, покрытыми темным лаком, с ободранными кутикулами и заусенцами. А потом кивнула. Но так и продолжила стоять в тишине. Мне нужно было что-то говорить, но в голову лезли только ужасные мысли. И все же я начал их озвучивать, чтобы показать, насколько готов.
- Иногда, когда вспарывают коров, вместе с кишками из них вываливаются недоразвитые телята. Их тоже отправляют в отвал. Об этом все стараются молчать, чтобы люди лишний раз не забивали себе голову всякой ерундой, покупая кусок говядины. В супермаркете она ведь лежит на лотке, обтянутая пищевой пленкой. Как будто выросла на какой-нибудь грядке. О телятах мне рассказывал отец, сам я не видел.
Мы постояли в тишине, и я припомнил, как в первый раз набрался смелости заговорить с ней. Моя семья была на похоронах ее сестры: общее горе сближает. А после, на поминках, когда взрослые пили водку и закусывали жирными блинами, я подошел к Алене и сказал, что мне жаль ее сестру. Что мою сестру тоже убили и что все это сделал один и тот же мерзавец. Тогда она набросилась на меня с кулаками, так что взрослым пришлось нас растаскивать. Она расколотила мне бровь в тот раз. А потом, в школе, она подошла ко мне – не та приличная ученица, которой была, но панкушка в черных мотоциклетных перчатках и с рюкзаком за спиной, - и сказала, что помнит меня. Что ей хотелось бы прогуляться. Я не стал возражать, а шутливо почесал бровь. Но она, судя по всему, не помнила таких мелочей.
Это случилось несколько месяцев назад. И вот теперь мы притащились сюда.
Наша память похожа на детский паззл из кубиков, которые раскидал по комнате гукающий малыш. Прошлое нам помнится обрывками – подол маминого платья, отцовские руки, велосипедные рамы, фонтанчики в школьных коридорах. Мне кажется, из таких кубиков строятся целые эпохи, но малыш, живущий внутри, настолько игрив, что вечно ломает собранную картину, разбрасывает кубики, а некоторые и вовсе теряет. И мы обречены помнить прошлое таким – разобранным, потерянным, обрывистым. Малыш, живущий внутри меня, уже добрался до паззла с моей сестрой, и теперь, как бы ни старался, я не мог вспомнить ее лица. Помнил отдельные черты, но никак не мог собрать их воедино. Я знал, что Алена все еще отчетливо помнила свою сестру. И понимал, что с этим она живет каждый день – встает утром с кровати и видит перед собой ее лицо. Идет по дороге в школу и видит ее, идущую рядом. Сидит вечером перед телевизором и помнит, как рядом сидела ее сестра. Она умерла, но пройдет еще много дней, прежде чем она согласится уйти, а Алена согласится ее отпустить.
- Как ты думаешь это устроить? – наконец поинтересовалась она живым голосом.
- Пойдем, я тебе покажу.
Я повел ее по мостику в другое помещение, туда, где тяжелый, гнилостный запах был настолько силен, что слезились глаза. Все это время я находился без респиратора, но сейчас натянул его на лицо.
- Фуу, - прогундела Аленка, прижимая респиратор сильней. – Что это так воняет?
В этой части цеха находились баки с внутренностями забитых животных. Блескучие, с мостика они казались масляными пулями какого-то громадного револьвера.
- Сюда сваливают кишки. Вон в те большие баки, видишь?
Я указал на баки рукой, но, думаю, она и так поняла: больше тут ничего не было. Мой отец – грубый и дремучий – вычитал где-то, что смерть воняет, и при каждой возможности говорил об этом. Смерть воняет, сынок. Она смердит так, что ни с чем не перепутаешь. Если ты хоть раз чувствовал ее запах, ты всегда его узнаешь. И бла-бла-бла…
Он был прав: когда нашли мою сестру – с распоротым животом и отпиленной головой – смертью смердело за километр. А спустя несколько месяцев я увидел, как отец, стоя над умывальником, с остервенением оттирал руки металлической мочалкой. Кровь сочилась с его пальцев и стекала в сток. Тогда я понял, что запах смерти за столько лет пропитал его насквозь, и он старался от него избавиться.
- Как это… сможет помочь? – спросила Алена. Ее голос звучал тихо из-под прижатого респиратора.
- Мост над баками проржавел, его собираются менять. Отец говорил, что руководство тянуло до последнего, пока один из рабочих не расшибся – пол провалился, и он упал. Мы заманим сюда убийцу и сбросим в бак. Оттуда он ни за что не выберется…
- Но как мы его заманим?
- А как, ты думаешь, коров заманивают на убой?
Она пожала плечами. Откуда ей было знать?
- В стаде всегда есть бык-провокатор, их еще называют Иудами. Они умнее других: из раза в раз они внедряются в новое стадо, обживаются там и ведут коров на убой. Мы с тобой так же спровоцируем урода, - я осекся, поняв, что назвал убийцу засекреченным, спрятанным от чужих глаз именем. Но, помолчав, договорил: – Мы пойдем по следам наших сестер, восстановим их последние дни и поймем, как, где и почему… ОН выбрал именно их.
- Тот полицейский, - кивнула Алена, - я слышала, он говорил родителям, что, скорее всего, убийца выбрал мою сестру неслучайно. Что-то в ней привлекло его.
- Они были похожи. Наши сестры, - подытожил я.
- Ты думаешь, у нас получится?
- Попробовать стоит.
- А что… ну, что если он не человек? – спросила она, и я почувствовал ползущие по спине мурашки.
Иногда мне снились кошмары, в которых убийца моей сестры приходил и за мной. Он прятался под кроватью, и самое ужасное, что я об этом знал, но почему-то все равно ложился спать. И каждый раз кровать превращалась в гроб. Я лежал в нем недвижимый и мертвый, а Урод выползал из своего логова и вырастал надо мной. Он был похож на работника скотобойни, в респираторе и грязном фартуке. Он подтаскивал цепь и обвязывал ее вокруг моих лодыжек. Всякий раз я просыпался, когда понимал, что меня будут потрошить, как подвешенную за ноги козу. Лежал в поту, холодный и мокрый, а за окнами ветерок гнал по кронам деревьев легкую зыбь.
Разумеется, он не человек! Человек на такое не способен. Больная, вонючая тварь, которую не остановят ни угрозы, ни мольбы, ни воспитательные тюремные работы…
- Мы должны убить его, кем бы он ни был, - ответил я. И взял Алену за руку.
***
На следующий день я привел Алену домой. Отец был на работе, а маме было плевать на гостей: после смерти моей сестры она редко проявляла эмоции, превратилась в тонкую тень у плиты. Она ушла с головой в готовку и даже собиралась написать что-то вроде поваренной книги - слышал, как она говорила об этом отцу, а он нервно фыркал в ответ, прячась за газетой. Единственное, что интересовало мою мать последние несколько лет – полные кастрюли и забитый холодильник. Иногда она срывалась и готовила столько, что еда лежала неделями и портилась.
Когда мы с Аленой зашли в квартиру, мама снова была на кухне, жарила мясо, которое отец таскал с работы, не зная меры. Наверное, так он старался поддержать ее, чтобы она знала, чем себя занять.
- Сынок, это ты? – она не оторвалась от плиты. Никогда не отрывалась.
- Да, ма. Я не один, мы побудем немного, нужно подготовиться к завтрашней контрольной…
Алена удивленно посмотрела на меня. А я пожал плечами. В школе шли весенние каникулы, но для моей мамы время остановилось три года назад, и с этим тоже ничего нельзя было поделать.
- Вы голодны? – только и спросила она.
- Нет, мы пообедали в Макдональдсе.
- Хорошо.
Скажи я другое, она бы принялась пичкать нас макаронами по-флотски, от которых меня воротило.
Мы прошли в мою комнату, и я запер дверь на щеколду. И подумал, что еще никогда не оставался наедине с девчонкой.
- Вы жили вместе? – спросила Аленка, осматриваясь.
Вчера вечером я предусмотрительно привел свою берлогу в порядок: вытер пыль, смел крошки, убрал скомканную одежду в шкаф и спрятал туда же пластиковых солдатиков. В них я давно не играл, но никак не решался выбросить: они были частью детства, отколовшегося от моей жизни айсберга, медленно отплывающего вдаль.
- Мы… да, у нас была одна комната на двоих, - сказал я, вспоминая, как злился на родителей за то, что приходилось делить личное пространство с семилетней мелкотой.
- Вы дружили с ней?
- Дрались, - усмехнулся я.
- Мы с моей тоже, - кивнула Алена. – Так странно, да? Зачем мы это делали?
Я пожал плечами.
- Иногда я читал ей компьютерные сказки. Она называла меня Бэйсиком… - я помолчал, - никто не знал, как все обернется.
- Да, - согласилась она. – Никто не знал.
- Родители раздали почти все ее вещи. Я не знаю, что мы сможем тут найти.
- Тогда зачем мы здесь? - Алена подошла к компьютерному столу и коснулась пальцами темного жидкокристаллического экрана. - Она пользовалась им?
- Играла, в основном.
- Я думала, они все сидят в интернете. У нее не было страниц в соцсетях?
- Ей было семь…
- Не аргумент, - она нажала кнопку питания системника, и я услышал, как внутри загудели вентиляторы.
- Прошло три года, - напомнил я, но Алена уже склонилась над клавиатурой. Ее тонкие пальцы быстро застучали по клавишам.
- Смотри, - ткнула она в экран и развернулась ко мне. – Ну, что я говорила? Это она?
Я не мог поверить. С экрана на меня смотрела моя сестра. Фотография была незнакомой, обрезанной и увеличенной настолько, что рассмотреть задний план не представлялось возможным.
- Да, но…
- Это странно, - хмыкнула Алена. – Посмотри, тут отображается дата последнего посещения, - она подвела курсор к правому углу монитора. – Выходит, твоя сестра заходила на свою страницу… вчера?..
Я навис над столом, вцепившись в его крышку до ломоты в пальцах. Смотрел и смотрел на дату, как будто от моего взгляда она могла измениться.
- Какая-то ошибка, - прошептал я.
- Ошибки быть не может, эта соцсеть блокирует давно не использовавшиеся страницы. А эта все еще действует. Значит, кто-то ей пользуется.
Меня передернуло от такой возможности. Как будто я застал вора, роющегося в моих вещах.
- Если бы могли зайти к ней в профиль… - сказала Аленка и закусила губу. – Какой у нее мог быть пароль? – она посмотрела на меня. – Подумай.
Я пожал плечами. У нее был миллион увлечений, миллиард вариантов. Мы бы состарились, перебирая возможные.
- А что если нам написать ей? – предложил я и вздрогнул. Письма мертвецам. Так странно, люди умирают, а их странички в интернете продолжают жить.
- Я напишу от своего имени, - сказала Алена и занесла руки над клавиатурой. – А что писать?
