Читаем Скинхед онлайн бесплатно

Я открыл глаза и уставился в потолок. Сентябрьское утро… Неужто утреннее солнце заглядывает в комнату из-за занавесок? Классно! Не люблю засыпать, зато люблю просыпаться. Не люблю школу, зато люблю сентябрь. В этом прелесть игры, которую я придумал сам. Что поделаешь — надо собираться на занятия, одиннадцатый класс только-только начинается. Впереди целый год, длинный, я б сказал длиннющий. Последний год моих ученических мучений. Ну вот, опять тоска подкралась невесть откуда, а тут еще мать с кухни, как школьный звонок.

— Артем, ты вставать собираешься? Опять на занятия опоздаешь! — В ее голосе уже слышны тревожно-злые нотки, лишь бы она не завелась с утра пораньше.

— Мам, отстань, уже проснулся, — я сладко и прощально потягиваюсь в кровати, зажмурив глаза. — Сейчас поднимусь.

— Так сделай милость, одевайся и бегом за хлебом, — она демонстративно поднимает на кухне перезвон тарелками.

Каждый день одно и то же. Через стенку ноет Глюкоза о том, что не разглядела любовь, ушло ее счастье, а соседка Танька невпопад подвывает ей. Это каждый день с самого лета.

Сейчас начнется монолог матери о том, что на меня растрачена вся ее жизнь, все тридцать девять с половиной лет. Монолог этот завершается как всегда не требующим доказательств утверждением: я самое неблагодарное создание на всем белом свете. Можно подумать, я умолял ее родить меня. Вот просто на коленях вымаливал это счастье.

— Мам, не нуди, а? — я знаю мне нельзя заводиться, но ничего не могу с собой поделать.

— Как ты с матерью разговариваешь? Да я на тебя всю жизнь угробила…

Ну, вот и начался мой денек. Теперь самое время включить телик, да, на всю мощь, так, чтоб заглушить родные до боли причитанья. По родной Russia молодой мужик, косая сажень в плечах вещает о важности быть патриотом и любить Родину, причем делать это надо обязательно, будучи членом организации «Во имя России». Ага, а ты у нас, конечно, предводитель этой самой организации?! Вождь, скажем так. Я задумчиво почесал затылок, интересно, а если любить не «Во имя России», это что же западло? У самого говоруна-то небось даже на шнурках надпись «Made in USA». Да и ряшку себе отъел, будь здоров — в экран нашего маленького телевизора не вмещается. Пока бегут первые школьные деньки мама всегда приготовит мне выглаженную рубашку и брюки, чтобы я не ходил неотутюженным, как рвань привокзальная, по ее выражению. А я себя королем чувствую, когда мама меня так обхаживает. Нет, она у меня, молодец, как бы не уставала, но я у нее всегда чистый и аккуратный. И ведь никогда не просит, чтоб сам погладил, знает, что все равно не сделаю.

Я уже выхожу из дома, только обувь почищу, как мама выносится в прихожую, и отряхивая пылинки с моего пиджака, задумчиво:

— Ты так вытянулся за это лето, надо бы тебя одежду прикупить со следующей зарплаты.

— Правда? Спасибо, — я чмокаю ее, и выбегаю из дома. Прибарахлиться мне на самом деле нужно. Какой-то я несуразный.

На первом уроке у нас история. Анна Сергеевна, историчка-истеричка, как всегда опоздала, что никого нисколечко не удивляет, да и не расстраивает. Даже если она приходит на урок вовремя, то лясы точит со своей подружкой-химичкой, аккуратно заглядывающей к нам в класс на «минутку», и минутка эта длится с полчасика. Но, честно говоря, мне больше нравится, когда ее хахаль звонит ей на мобилку. Она нам обычно дает задание читать очередной параграф в учебнике, а сама начинает щебетать со своим «птенчиком». Это ее щебетание уже длится второй год. Уж поженились бы, может, и она подобрела бы, а то, страсть, какая злая. Он однажды за ней заехал, так я понял, где таких птенчиков видел: в учебнике по зоологии у птеродактилей, под центнер весом. Думал, вымерли, а они взяли и эволюционировали в этого хахаля. Правда, дальше никак, он-то точно тупиковая ветвь развития человечества. Где я про это читал?

Но тут мои воспоминания прерывает появление «истерички». Она влетает в класс и уже с порога вопит так, что впору уши закладывать:

— Я на пять минут задержалась, а вы тут на ушах стоите, в коридор без конца выскакиваете, мне завуч уже замечание сделал, — лицо у нее пошло красными пятнами — плохой знак.

Журнал шлепается на стол, ее сумка, в которую я мог бы поместиться, беспомощно повисает на спинке стула. Я бросаю взгляд на часы: ну допустим не на пять минут, а на все двадцать пять. А что же нам приклеиться к партам: лично я со скуки помру, это ж опупеть можно — просидеть сорок пять минут, не трогаясь с места. Теперь она, скорее всего, сорвет свою злость на мне. С тех пор как я однажды доказал ей, что радио, помимо нашего Попова, еще один мужик-итальянец изобрел, она на дух меня не переносит. Я про это мультик смотрел, а она видно — нет. Стоит перед ней возникнуть моей физиономии, как между нами врастает ненавистный сеньор Маркони. Вызванный к доске я ответил тупым и тягостным молчанием на ехидные пожелания исторички перечислить союзников России и противостоящих им государств в ходе Первой мировой войне. Разумеется, она влепила мне очередную пару, после чего красные пятна на ее нервной физии быстро улетучились. Не люблю я историю, литературу, все-то здесь навязывают и поучают, и читать заставляют не то, что хочется, а то, что проходим. Ну их! То ли дело алгебра, геометрия, физика — вот, где есть место воображению. Там все ясно и четко.

Теперь мне бояться нечего и, услышав звонок, я срываюсь на перемену, не дожидаясь разрешения. В коридоре скорее по привычке умудрился нахамить завучу и получаю по полной программе в ответ. В принципе, она тетка неплохая, но уж больно надоедливая. В другое время и в другой школе этот инцидент мог бы завершиться эскалацией военных акций, но, учитывая, что идет последний год учебы, и я твердо вознамерился не менять более школу, можно и потерпеть. Честно говоря, предыдущие шесть школ были ничуть не лучше. Обычная процедура выставления меня из очередного учебного заведения начиналась словами: «Больно умный». Моим прощальным приветом последнему директору были слова, которые мог бы адресовать и завучу: «Жаль, не могу сказать того же о тебе». Думал старого урода удар хватит. Ошибался, вон он до сих пор небо коптит, я его позавчера на улице видел.

А чего мне церемониться с этими доморощенными макаренками? Со мной-то никто никогда не миндальничал, футболили из школы в школу, а мать только и знала, что орать на меня, да плакать по ночам, а успокоившись вопрошать: «Ну, зачем, зачем ты так плохо себя ведешь? Неужели в своего отца пошел? За что наказание мне такое?»

А с чего мне себя хорошо вести-то? Ведь в школе мало, кто испытывает к моей персоне особую любовь. Скорее даже, наоборот — учителей всё во мне раздражает: и здороваюсь не так, и отпрашиваюсь не как все, и извиняться не умею, и учиться не учусь.

А вот и Федор в конце коридора показался — свой в доску парень из параллельного класса, единственный человек в школе, у которого ко мне нет претензий. Я ему однажды пару лет назад велик свой одолжил, покататься, с того мы и начали дружить. У него отец пьет, алкаш несчастный, а как напьется, начинает их с матерью колотить. Этого пьянчужку тетя Люба жалеет, говорит, что на улице совсем пропадет, потому и не гонит из дома. Живет дядя Сеня по народной формуле: «Сначала пьет, а потом бьет». А бьет — значит любит. Но это все не по Федору, поэтому он старается дома не задерживаться, целый день по улицам шастает. Мы с ним не разлей вода, у него, если возникают какие-то проблемы, я всегда о них первым узнаю. Ну и у меня тоже, если что-то, я к нему несусь. Давненько мы с ним не виделись — Федька все лето где-то пропадал — неизвестно. И изменился сильно: этаким здоровяком стал! И зачем-то побрился, может таким он кажется, из-за новой стрижки своей — наголо блестящая лысина делает его как-то взрослее и даже мужественнее.

Вот бы и мне стать таким. Тогда можно было бы поговорить по душам с этим уродом Вахтангом, который кинул меня. Я на него целое лето пахал в его ларьке около нашего дома, так он вместо бабок дал мне под зад, когда я стал донимать его просьбами, расплатиться. Жаловаться мне некуда и некому: мама только расстроится, да и чем она может помочь. Этим кавказским никто не указ, что хотят, то и творят. Другое дело Федька… Надо с ним пообтереть эту тему. Может, подожжем его точку, пару кусков он потеряет, как пить дать. Ничего, у Вахтанга не убудет, бабок у него, что грязи в свинарнике.

Я приглаживаю свою шевелюру. Мне говорят, что я за лето тоже повзрослел, в плечах раздался и вытянулся. Хорошо бы еще от этих прыщей дурацких избавиться. Мало было веснушек, так еще прыщи повылезали, хорошо хоть на лбу, я их под челкой прячу. А что вот с рыжими волосами делать — ума не приложу. Мама говорит, что когда ее сыночек появился на свет, то его солнышко поцеловало, вот поэтому я — рыжий. Но я все равно считаю себя шатеном. А за «рыжего» могу и по роже дать. Шрам через всю бровь я заработал в прошлом году, как раз отстаивая право называться шатеном. Я дотронулся до шрама, и в этот момент Федька хлопнул меня по плечу.

— Привет, Тёма, — он протянул мне лапу.

— Привет! — я хлопаю по его пятерне.

Он тычет меня локтем в бок и тянет в ближайший угол.

— Ты чего? — удивляюсь я. Федька ведь не красна девица, чтобы с ним по углам прятаться. Именно эту мыслю, я и пытаюсь довести до его тупой башки.

— Да подожди ты, разговор есть, — он отмахивается от меня, зыркая глазами по сторонам.

— Смотри, — и он протянул мне измятый листочек. Эка невидаль. Таких листовок сейчас на каждом углу пруд пруди. Нашел чем удивить — «Россия для русских» — на всю страницу огромными черными буквами. Конечно, для русских, а для кого же еще? Ерунда какая-то.

— Ты знаешь, войну-то мы выиграли еще в сорок пятом: где ж мы теперь эти листовки распространять будем? — я его всегда подначиваю, он уже и не обижается, знает, что я балагур.

— Тём, кончай шутить. Слушай, что я тебе скажу: эта листовка — наша работа. И это еще не все. Не веришь — пойдем сегодня к нам в штаб.

— А что за ребята-то? — я Федю еще в таком восторге не видел. Штаб — это звучит круто, если, конечно, он не привирает.

— Классные пацаны, тебе они понравятся. Ну что, пойдешь со мной? Я тебя с нашим учителем познакомлю, не чета нашим маразматикам — десантник, настоящий батя!

И он пропел: «Вперед, батяня! Вперед, комбат!» Это уже было интересно, если, конечно, Федькина экскурсия не закончится сбором подписей под каким-нибудь патриотическим воззванием, призывающим беззаветно любить Родину, потому как эта святая обязанность, долг и честь каждого сознательного гражданина. Особенно, если у него ноль шансов стать студентом МГИМО и стопроцентная вероятность оказаться после школы в солдатской казарме, где-нибудь на острове Врангеля.

Впрочем, Федя сейчас отходит куда-то на второй план, ибо мимо нас проплывает Ира…

Хороша Даша, да не наша. С таким личиком, да и фигуркой — прямой путь на конкурс красоты, чтобы стать «мисс Россия». Знает себе цену, потому и задавака. За Ирой вся школа ухлестывает, а она всех держит на дистанции, видно принца на белой кляче ждет. Я с ней, конечно, не прочь бы познакомиться поближе, только шансы мои — один к миллиону. Интересно, она хоть имя мое знает? Ира на год младше меня, в десятом классе учится. Если бы я набрался храбрости хоть раз в жизни подойти и заговорить с ней, может, она и ответила бы мне. А может, и нет. На фиг ей такой лузер, как я? И не красавец, и одеваюсь — так себе — потертые джинсы, кроссовки с толкучки, может польские, а может китайские, а скорее чертановские. За ней в школе самые крутые перцы увиваются. Вон, парень в черной кожаной куртке, который нынче приелдыревается к ней — Петр из параллельного класса. Так его привозят и увозят на собственной иномарке. У него папаша не простой, а крутой бизнесмен. А я, если и принц, то безлошадный. С другой стороны, какого лешего она мне сдалась? Вечно ходит с задранным носом. Хотя с такой тугой обтянутой грудью, отчего бы не задираться. И ножки — что надо. Эх, вот бы мне с ней на полчаса в классе остаться наедине. Я бы ее… Размечтался однако… Раскатал губы, пора б закатывать обратно.

Тут она повернулась к Петьке и что-то залопотала. Он, пожав плечами и повертев пальцем у виска, отвалил. Да, а молодец все-таки девчонка, видит же, что он — гниль на иномарке. В прошлом году, когда мы гоняли футбол во дворе школы, мяч вместо ворот влетел в окно кабинета химии, так он, Петька, не задумываясь, доложил директору, кто и как. Раскололся, одним словом. Потом объяснил, мол, у него с отцом договор был: если десятый завершает без «ЧП», то он премируется машиной. Машина-то у него теперь имеется, только вот с ним после этого никто в школе не разговаривает. А в классе вообще бойкот объявили. И как таких гадов ползучих земля носит?

Сегодня маме повезло — она застала меня дома. Стало быть, нужно быстро накрыть на стол, чтобы мы поужинали вместе. Она у меня как маленькая, даже кушать ей нравится со мной. А по мне лишь бы жрачка была, а уж слопать одному ли, хором ли — все равно. Наконец, она бросает пельмешки в кипящую воду, и у меня от одного запаха текут слюнки, целый день трескаю все, что в холодильнике лежит, а все равно кушать постоянно хочется. У меня желудок бездонный, мама шутит. Мы с ней садимся за стол, я включаю телик, переключаю на футбол, как раз «Спартак» — «Динамо» будет играть, полюбуюсь классной игрой, поору, поболею. Мы обычно с Федькой ходим на стадион, если есть билеты или рядом тусуемся, если самых дешевых нам не досталось, а тут у него дела поважнее, что может быть важнее футбола? Но в этот момент раздается звонок в дверь. «Кто бы это мог быть?», — читаем мы друг у друга в глазах. Вроде никого в гости не приглашали. Материнский оклик возвращает меня к действительности:

— Может, все-таки пошевелишься и откроешь?

— Только сел пожрать, остынет же, — мне двигаться с места не хочется, наверно, кто-то из соседок заскочил к ней, вот пускай и общается сама.