Читаем Сказочница (СИ) онлайн бесплатно

Шестнадцати лет Гореславу выдали за князя Николая Святославовича. Была она и пригожа, и кротка, и в светлых лихих глазах светилась подводным камешком неразгаданная тайна. Князь же был и статен, и добр, и жену брал не из нужды, но по своему хотению. Только вот любви промеж ними так и не завелось. Год, два жили, и согласие промеж супругами не переводилось, и на каждом царском празднестве пары краше и любезнее не сыскивали. А детей в семье этакой не пошло, и, когда дружинники Николая Святославовича огорчились новому военному походу, сам князь только дух перевел украдкой — сбежал от молодой жены, которую не разумел и уже давненько не любил из-за этого неразумения.

Гореслава же, оставшись одна, еще больше затосковала и закручинилась. Выглядывая из окон высокого терема, она читала в мягких сливочных облаках одной ей ведомые знаки, кормила с ладони горлиц и слушала странствующих певиц. И наслушаться не могла — тянулась к ним, едва не падая, а порой и вправду хотела сорваться — и вниз, и вниз, и вниз, чтобы хоть на миг — как птица…

— Дурная девка, и что тебе только покою не дается?.. — причитала старая нянька, согбенная, беззубая, во всем черном. — Муж ласкуч, пригож, сафьяном да перлами туфельки отделаны, а все недовольна.

— Если б знала ты, бабушка, — посверкивая лихими глазами, бормотала самой себе девица. — Как противно мне все это… Расскажи-ка мне лучше сказку.

И слушала, по-девичьи подобрав колени к груди, сложив на них подбородок. А старуха пряла, бормоча сказки под жужжание нити, и все косилась на воспитанницу — другая б давно пополнела, родила, а это все как сухая веточка, все сама в дите годится. И это-то два года замужем!..

Однажды ко двору Гореславиному, в отсутствие мужа так и прозванному — Девичьим, пришла слепая певица. Вели ее под руки два слепых гусляра, а впереди скакал на одной единственной ножке мальчишка-дудочник. Выглянула из окна Гореслава, повелела вынести гостям скамьи, кушанья, коли пожелают. И стала слушать.

— Много городов мы исходили, много басен выслушали, — завел первый гусляр.

— И многое знаем, да таим, а что рассказываем — порою и сами не ведаем…

— Пришли ко двору благородному, пришли ко двору-то знатному, — начала хрипловатым, но громким — по всему двору слышно — певица. — О чем хочешь, о том и петь будем.

— Расскажите мне о таком чуде, которое б и в правду было, — приказала Гореслава, на певцов не глядя — ловила осколочек небо в луже под самым окном. — Если страшно — пускай, если кого прогневает — все равно сказывайте.

Долго молчали прихожие певцы, роптали промеж друг другом, а слепая женщина молчала. Видно, ждала вердикта спутников своих, да только не дождалась: подняла слепые глаза, укрытые алой повязкой, и произнесла:

— Знаю я такую сказку, боярыня, да только сказ тот горький и лишь сильнее растравит твою тоску.

— А мне все равно! — хлопнула по ставням Гореслава. — Сказывай, все как есть сказывай, а иначе от любопытства сгину.

Уселась певица на поднесенную скамью, не опуская лица — словно выглядывала что-то в Гореславином окне сквозь повязку. Гусляры рядом неуверенно защипали струны, и весь двор смолк, готовый слушать. Глухо и неторопливо начала свой рассказ певица:

— Давно это было, а все ж недавнее всех чудес, на этой земле рожденных. Тридцать лет назад молодому князю велено было добыть себе славу, не смываемую ни временем, ни хулой. Заседлав доброго коня, меч приняв и злата немного взяв, он отправился в нелегкий и опасный путь. Долго скитался князь, пока не вышел к земле, где жило еще чудо, дышало полной грудью, как дышим сейчас мы с тобою, Гореслава…

— Имя мое знает, — шепнула княгиня. — А кто ей его назвал?..

— Да тебя ж поди весь город знает, — проворчала старуха. — Нечего сказкам верить.

— …скалы в тех местах вырастали прямо из золотого вереска, а цветки распускались такие яркие, как нигде на свете. Говорят, это оттого что землю ту кропила кровь драконов и настоящих героев — не чета нынешним.

Гореслава задумчиво кивнула. Хорошо представлялось пытливому уму, как утекает в землю раскаленная пурпурная кровь — чтобы следующей весной прорасти ярчайшими соцветием.

— В тех землях вышел князь ко двору молодой княгини, тоже не чета нынешним. — Женщина примолкла, грустно повела головой. — Может, чем и на тебя она была похожа. Во все глаза глядел на нее князь, и не было на свете женщины, равной ей. Высокая, широкоплечая, с глазами цвета драконьей крови — или просто соцветий вереска — вся в серебре и каменьях, укрывающих ее чешуйчатым доспехом. Такой она предстала перед ним, и не нашлось рядом с ее троном иного. Одна владычествовала та дева в просторных землях, и не нужен ей был ни царь, ни бог.

Князь спросил дозволения переночевать в богатом тереме, и княгиня приняла его радушно. А вечером, за бражным пиршеством лихих витязей, услышал он песню. Песню о железнокрылом драконе, спящем на груде злата за границей вереска и скал. Там, где небо чище и выше, чем здесь, где земля укрыта белоснежной галькой и осколками перламутра — столетия назад плескалось там море…

Но услышала те речи княгиня, усмехнулась и свою песню спела. О двух драконах, резвящихся в высоком небе, о танце переплетенных тел — и не поймешь, где лиловая чешуя переходит в медную, где синие крылья накрывают небо, а где алые удерживают солнце. И о том, как отважный герой, возжелавший славы, разбил драконье счастье, и о том, как синие крылья украсили стену этого чертога, и о том, как бесконечно тоскует в далеком поле медный дракон.

— А слезы того дракона, говорят, — заунывно продолжала певунья, и на прогретом весеннем дворе становилось холодно, как в стылом погребе, — обращались драгоценными каменьями, мешались в его пещере со златом и скапливались в горы невиданных сокровищ. И князь отправился в долгий путь, твердо решив погубить последнего дракона и забрать его злато, этим обессмертив имя свое. Бесконечно долог вышел путь, иссохли последние запасы воды, позабыл витязь вкус пищи. Конь его едва держался на ногах, и ребра натянули некогда лоснящуюся вороную шкуру…

А небо уходило выше и выше, делаясь совсем бесконечным и пустым. Обезумевший от усталости князь не сразу заметил, как в пожухлой траве под ногами песок стал мешаться с галькой, как в редких вересковых клочках начали появляться иссохшие кораллы. И вдруг дохнуло свежестью — соленой морской свежестью, и прохладный ветер остудил раскаленную боль. Небо — бесконечное и холодное — покрывали тучи. Стягивали его глухим занавесом, не давая солнцу прорваться. И невдалеке плескалась вода.

Князь на коленях стоял у ручья, когда из-за черных гранитных скал в небо взвилась исполинская тень. Медные крылья заполонили небосклон, вместо солнца засиял огромный янтарный глаз. И тени брызнули прочь, разорванные в клочья, и засвистел ветер, складываясь в небывалую мелодию. Дракон уходил все выше и выше — словно мог раствориться в небесной синеве или грудью упасть в золотой диск солнца. А с длинного хвоста осыпались градом драгоценности — золото, каменья, жемчуг…

— Не успел князь натянуть тетиву, как из-за его собственной спины в небо стрелой сорвался синий дракон. — Неспешно ткала узор рассказа слепая певунья, и в гробовом молчании внимал ей Гореславин двор. — В одно мгновение драконьи тела переплелись на незыблемой высоте, под самым небом.

И ничего прекраснее этого танца не знала земля. Солнце вспыхивало на стальных гребнях, длинные хвосты сплетались в небывалые узоры. Пестрые крылья закрывали небосклон, но сквозь них пробивалось солнце — яркое и неудержимое. А потом огромные тела канули вниз — и в стремительном своем паденье драконы обратились в людей. Раскаленный алый шелк мешался с лазурным аксамитом, и князь узнал в нем платье княгини, приютившей его.

— Он понял, — понижая голос, продолжала слепая певица. — Что никогда его стреле не пробить драконью чешую и железные крылья. Поэтому он натянул тетиву и выпустил стрелу в клубок женских тел, окутанных шелком и бархатом. Князь хотел пронзить не княгиню, но ту, что мгновение назад была алым драконом. Однако стрела выбрала себе иную цель, и синее платье побурело от крови.

В ту же секунду медные крылья закрыли солнце, и страшный крик алого чудовища сотряс воздух. Князь вскочил на коня и бросился прочь, слыша за спиной рев и грохот. В чертогах княгини ему дали приют, накормили, хотя и самих их постигло страшное горе. Пропала княгиня…

— Все? — нетерпеливо спросила старая нянька, боязливо кутаясь в черный платок.

— Все, — ровно ответила слепая певица, ощупывая ладонью горло.

— Это неправильная сказка, — возмущенно затарахтела старуха. — И что сталось с князем? И с чего это княгиня туда полетела, почему не может спокойно на троне сидеть? Чему ж такая сказка людей научит?

— Боярыня Гореслава истребовала правдивую сказку, — равнодушно ответила певица. — А у правды редко бывает начало и конец, и еще реже есть цель и смысл. Я сказала то, что знаю точно. Но если госпоже интересно, что я сама думаю об этом, я могла бы ей поведать. Но только ей одной.

— Ишь ты, цену себе набивает!.. — возмутилась старуха. — Гнать бы ее взашей, Гореславушка! Нечисть какую сказывает, мудрено и непонятно, еще опозорит тебя…

— Велите гуслярам стелить в сенях. А певицу, ежели она не против, ко мне привести, — отошла от окна Гореслава, в задумчивости кусая гривенник у виска на повойнике. Много мыслей поселилось в ее голове после этого рассказа, и многое она хотела испросить у слепой певицы.

Та охотно явилась ее глазам. Была она стройной, почти иссушенной, и высокой, а в волосах с черными прядями мешались серебряные нити у висков и у лба. Гореслава решила, что женщина уже стара, но, когда та кланялась, стан ее гнулся гибко и легко. Губы же были мягкими и полными, хотя бледными от сухости. Гореслава повелела принести певице меду, и долго смотрела, как та пьет, и потом еще дольше глядела на налившиеся цветом губы.

— Если ты устала, ты могла бы отдохнуть с дороги, а затем уже продолжить свою историю, — мягко предложила Гореслава.

Певица качнула головой, не покрытой ничем, с волосами, свободно струящимися по неподпоясанной рубахе.

— Нет, хозяйка. Если поставишь ты мне лавку, чтобы могла я положить на колени гусли, я прямо сейчас расскажу все, что сама думаю о той истории, — она опустилась на внесенную лавку, расправила на коленях подол. — Только сперва ответь мне, почему звенят гривенники на твоем повойнике, отчего шелестят о ткань твоего летника серебряные наручи? Почему не косник длинной косы по полу стелется?

— О чем же ты, юродивая? — нахмурилась старуха. — Жена она, знатного мужа жена, оттого и повойник голову покрывает, и запястья нежные наручи обнимают…

— Отчего, Гореслава? — не слушая старуху, спросила певица. Слепое ее лицо было обращено к самому лицу Гореславы — бледному, испуганному от простого вопроса. — Голос у тебя звонок, шаг легок. Какая же ты жена и какой бы муж оставил тебя нетронутой?..

— Повели прогнать ее, княгиня! — всполошилась нянька. — Крамолу на князя бесстыдную заводит, о твоем достоинстве речи мутные сказывает. И сказки у нее какие-то скверные, и сама она без платка…

— Не шуми, Настасья, ради бога, — одними губами потребовала Гореслава. — Ты лучше поди, об ужине распорядись, я сама с гостьей поговорю.

— Одних вас бросить? С этой?.. — Гореслава не ответила, и старуха, еще больше горбясь и с тревогой глядя на любимую воспитанницу, вышла прочь.

Вдвоем остались в светлице женщины и долго молчали, покуда не зазвенели гривенники снимаемого повойника, пока не задребезжали скинутые на пол наручи.

— А что поменялось, а, певунья?.. — вскричала с болью Гореслава, вслушиваясь в легкость, с которой волосы рассыпались по плечам. — Не теши ни себя, ни меня — я жена и по закону. А то, что зачать не могу…

— На радость тебе это, — хмыкнула певица. — И все же ты не жена, Гореслава. Закон — одно, а только нрав у тебя неспокойный, только сердце еще любви ищет — это вернее будет. Ну да не мое это дело, только любопытно стало.

— Умеешь ты косы плесть, слепая? — зло спросила Гореслава, подбирая с пола повойник и наручи, складывая их на столе.

— Заплету, в девяносто девять прядей косу заплету, — улыбнулась певица, и снова стало Гореславе грустно. — А пока плету, расскажу, что о той истории известно, да говорить запрещают.

Руки слепой певицы вкрадчиво перебирали волосы Гореславы, разделяли их на множество шелковистых прядей, золотой паутиной опутавших колени женщины и руки.

— Ты знаешь мое имя, — одними губами произнесла княгиня. — Но я не знаю твое.

— Потому что нет у меня имени, Гореслава, которые дала бы мне при рождении мать, — княгиня жмурила глаза от удовольствия, чувствуя, как впервые за два годы волосы складываются в совсем знакомый узор — в широкую русскую косу, не стягивающую висков, не отяжеляющую голову. — А так… как захочешь, так и зови.

— У каждой живой твари должно быть свое имя…

— Тогда зови меня Василисой, — просто ответила певица. — Много на земле Василис, и зваться на Руси этим именем — все равно, что не зваться никак. А теперь слушай, княгиня, как было на самом деле…

На заре юного мира, еще нежного и слепого, у огромного соленого моря поселились две драконицы. Чешуя одной отливала алой медью, второй — водной бирюзой, и когда сплетались они холодными ночами в крепкий змеиный клубок, чтобы согреться, свет их чешуи мешался, и выходило зарево. Такое порой рождается, когда алое солнце опускается в синюю воду, и золото плавится в той тонкой грани, где раскаленный диск касается прохладной глади. Безгорестно жили они на краю мира, у огромного моря, но время шло, и пересыхало оно, и все ближе подходили к драконицам люди.

— Один герой, — Василиса горько усмехнулась. — Пришел к ним, и рост его был велик, и лук сейчас не натянули бы и семеро сильнейших воинов, и тяжек вышел его бой с огнедыщащими змеицами.

Но в конце концов, измучившись и едва не погибнув, они погубили героя. Однако знали, что за ним стоит родня его и еще тридцать витязей-братьев, грозных и мстительных. Ратью бы пошли они мстить за старшего брата-короля, и против тридцати не выстояли бы боле драконицы. Тогда та, чья чешуя отливала лазурью, приняла обличье воина-короля, а в доказательство, что истреблен грозный дракон, взяла с собой свои крылья. Много личин переменила на чужбине она, но обман не мог длиться вечно — и все больше легенд бродило за бражным столом, и все чаще разносился над вересковой степью плач алого дракона.

— За короткий миг встречи они поплатились вечной разлукой без шанса на встречу, — прошептала Василиса, вплетая в кончик косы Гореславы расшитый бисером косник. — Но их последний танец был красив до безумия, ибо бескровная схватка чудовищных змеев не длилась до самого падения. Стремясь к земле, в женских личинах они любили друг друга, и воздух, лишь недавно звеневший от свиста крыльев и рыка, переливался звонкими криками, а вместо длинных хвостов выгибались в судорогах белые тела, едва укрытые шелками. Но князь выпустил стрелу, и простое железо погубило тысячелетнюю княгиню.

— А вторая?.. — одними губами спросила Гореслава, обо всем забывая, вслушиваясь в чуждый, дивный, ни на что известное ей прежде не похожий рассказ. — Что с ней стало?