Читаем Скалаки онлайн бесплатно

Алоис Ирасек

Скалаки

Исторический роман

Книга первая

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ЗАБЛУДИЛИСЬ

На занесенной снегом дороге у леса остановились два всадника. Густыми хлопьями падал снег, холодный ветер трепал хвосты и гривы лошадей, и они, опустив головы, жмурились. Один из всадников, привстав на стременах, напряженно вглядывался в даль, другой зябко кутался в воротник своего теплого плаща. Из-за пурги нелегко было рассмотреть местность.

Справа от всадников поднимался косогор, а на нем темный лес под белой пеленой снега. Слева, по краю узкой горной дороги, росли буковые кусты, на которых тоскливо шелестели последние уцелевшие листья. Почти у самой дороги тянулось глубокое ущелье, а за ним возвышались лесистые вершины гор. Откуда-то снизу доносился глухой шум реки — мороз не успел еще сковать ее быстрые волны. Мертво и тихо кругам.

Монотонный шум невидимой воды делал еще более тоскливым и без того печальный зимний день.

— Без толку смотрю, ваша светлость, все равно ничего не видно,—сказал, опускаясь в седло, всадник, ехавший слева.—Но я припоминаю, деревня должна быть где-то здесь близко.

Его светлость буркнул что-то и, дернув поводья, поехал дальше; спутник последовал за ним. Лошади вязли в рыхлом снегу, прилипавшем к ногам. Пурга тут же заметала их следы.

Одиноко стоявшие у дороги рябины сменялись осинами; с ветвей, завидя всадников, слетали вороны, тяжело хлопая крыльями. Путники пришпорили лошадей, но усталые животные, пустившись было рысью, быстро сбавили шаг. Дорога шла то под гору, то снова поднималась вверх, огибая выступ соснового леса.

— Жилье! —воскликнул вдруг всадник, ехавший слева, указывая рукой в ту сторону, где показались темные очертания крыши. Вскоре они увидели ветви раскидистого дерева, а за ним еще одну крышу.

— Наконец-то,—пробурчал тот, что ехал справа, и, хлестнув Гнедого, помчался по направлению к дому, провожатый последовал за ним.

Вскоре они остановились у двух строений. Одно из них оказалось ветхой избой, обращенной фасадом к узкой дороге, другое — сараем. Их соединяли каменные своды ворот. Это была усадьба. Соломенную крышу и ограду покрывал толстый слой снега. Дорогу к воротам замело, и всадникам пришлось пробираться по высоким сугробам — створок в воротах не оказалось. Посреди двора раскинула свои обнаженные ветви старая липа, под которой и остановились путники. Провожатый громко крикнул. Тихо падал снег, лишь в ветвях липы отзывались вздохи ветра. Всадник крикнул еще раз, но ответа опять не последовало, на пороге не появился гостеприимный хозяин.

— Не угодно ли вашей светлости подождать под навесом, пока я разбужу этих хамов?

— Погоди, я сам,—последовал ответ его светлости, и, соскочив с коня, он кинул поводья своему камердинеру. Вытащив из ножен узкую длинную шпагу, молодой человек направился к дому. Шпоры на его кавалерийских сапогах звенели, цепляясь о землю. Толкнув ногой небольшую дверцу, он очутился в темных сенях и, ощупью отыскав дверь, вошел в низкую мрачную комнату, бревенчатые небеленые стены которой были черны от копоти. Стряхнув снег с плаща и отделанной серебром треуголки, господин осмотрелся. Угол занимала большая, давно не топленая печь, возле окна стоял старый стол на трех перекрещивающихся ножках с множеством различных зарубок, посредине комнаты — старая колыбель, разрисованная диковинными цветами, на полке — несколько пустых глиняных посудин.

— Голытьба! Ленивое племя! —сердито проворчал путник и, плюнув, вышел. В темных сенях он наткнулся еще на какую-то дверь, легко открывшуюся при первом же прикосновении. Это был хлев. Но и отсюда не пахнуло на него теплом, не послышалось приветливого мычания скотины — в хлеву было пусто и холодно, Быстро повернувшись, он вышел во двор. Слуга вопросительно посмотрел на него.

— Изверги! В доме ни души, все убежали! —крикнул господин еще с крыльца.—Попадем ли мы, наконец, в деревню?

— А я, ваша светлость, думаю, что это она и есть,—ответил слуга.—Голытьба и впрямь разбежалась… Я уже и там побывал,—добавил он, указывая на сарай.—Все начисто выметено, ни единого колоска не осталось. Бросили хозяйство.

Он помог господину, уже вложившему шпагу в ножны, сесть в седло и быстро вскочил сам на своего Воронка.

— Даст бог, в другом месте больше повезет! —воскликнул камердинер и украдкой озабоченно взглянул на хмурое лицо молодого всадника.

Они выехали со двора. Но и теперь никто не показался из укрытия, где, вероятно, мог прятаться от вооруженных всадников, не вышел, чтобы, усмехаясь, посмотреть им вслед. Подул ветер и быстро замел свежие следы лошадиных копыт. На дворе и в избе было по-прежнему тихо. Но эта мертвая тишина говорила, кричала! Говорила о том, что крестьянин с семьей оставил дом, в котором он родился и в котором с незапамятных времен жили его предки. Родной дом превратили для него в темницу, отцовское поле стало местом пыток. Под угрозой кнута заставляли его работать на чужом поле, а наградой были дыба да железные клещи. Господа-кровопийцы выжимали из крестьян пот и жили в свое удовольствие. А тут ещё, как саранча, налетали то императорские солдаты, то прусские мародеры, которые грабили чешские села и тиранили жителей. Не успели зажить тяжелые раны, нанесенные войнами прошлого века, как начались ужасы Семилетней войны.

Не осталось у крестьян ничего, кроме голых стен, да и те по большей части сожгли солдаты. И, чтобы не платить за них контрибуцию, побросали люди насиженные гнезда… «Ленивое племя!»

Деревня, куда попали всадники, была разрушена. Об этом свидетельствовали печи и обугленные балки, торчавшие из-под снега. Не успели путники отъехать и ста шагов от заброшенного дома, как увидели три пепелища.

Снег перестал падать. Темнело.

— Хорошую же ты нашел дорогу! —недовольным тоном сказал всадник, ехавший справа, своему провожатому.—Где же мы переночуем? Уж не в той ли пустой, холодной берлоге?

— Мы непременно отыщем жилой дом, ваша светлость. Позволю себе почтительно заметить —не все же побросали свои хозяйства.

Господин закутался с головой в плащ. С наступлением сумерек мороз начинал крепчать, усиливались порывы холодного ветра, который дул всадникам в лицо. Они ехали по дороге в гору. В темноте зимнего вечера ни один приветливый огонек не указывал им пути к теплому жилью.

Потеряв всякую надежду найти какое-нибудь пристанище, его светлость остановил коня. Путешествие холодной ночью не прельщало его, он решил ехать назад и переночевать в заброшенном доме.

— Поворачивай! —сказал он сердито. Сопровождающий его слуга неожиданно вздрогнул, подался вперед и, повернув голову, стал прислушиваться.

В вечерней тишине до них донеслось духовное песнопение. Женский и детский голоса, казалось, сливались с низкими звуками мужского баса. Однако слов разобрать было нельзя. Посмотрев на гору, путники увидели несколько старых деревьев, поднимавшихся к седым облакам.

— Вперед, там поют! —и господин погнал своего Гнедого к вершине, следом помчался его слуга.

Неподалеку от деревьев всадники остановились. За деревьями показались постройки, подобные тем, какие только что видели путники: рига и изба, соединенные аркою ворот, перед ними несколько лип. Домик ветхий, покосившийся, в окнах не светился огонек. Печальная лачуга! Но все же оттуда доносилось пение, из-за закрытых ворот раздавался неистовый лай собаки. Недолго думая всадники подъехали к воротам, и слуга громко постучал.

ГЛАВА ВТОРАЯ

НАГРАДА ЗА ПРИЮТ

Пение смолкло. Но собака, бегая по двору, залаяла еще громче. Слуга снова застучал и стал кричать, чтобы отворяли ворота.

— Кто там? —спросил голос за забором.

— Чего спрашиваешь, хам, открывай,—грубо и повелительно закричал слуга. Вначале, подобострастно обращаясь к своему господину, он говорил по-немецки. Теперь же, перейдя на чешский, он дал выход своему раздражению.

Ворота заскрипели, и всадники въехали во двор. Слуга быстро соскочил с коня и, держа под уздцы Гнедого его светлости, обратился к старику крестьянину, который в это время старался унять огромного лохматого пса.

— Как пройти в горницу? Отведи лошадей в конюшню. Молодой господин нетерпеливо переступал с ноги на ногу,

желая скорее попасть в теплое помещение.

— Быстрей отведи лошадей. Разве ты здесь один? Некому, что ли, проводить нас в избу? — продолжал слуга.

Старик обернулся и, увидев на завалинке мальчика, которого до сих пор никто не заметил, подозвал его.

— Проведи господ в комнату, зажги там свет, а потом и мне в конюшню принеси лучину.

Слуга попросил пана пойти с мальчиком, сказав, что ему самому еще нужно присмотреть за лошадьми. Взяв под уздцы господского коня, он последовал за крестьянином в хлев, отделенный от горницы лишь сенями. Через минуту мальчик вернулся, держа в руке горящую сосновую лучину, которая осветила темное помещение и людей, стоявших с лошадьми у входа. Крестьянин осторожно ввел в хлев усталых рысаков, привязал их и расседлал. За всем наблюдал провожатый его светлости.

Воткнув в щель деревянной стены горящую лучину, мальчик с любопытством разглядывал незнакомца в темном плаще, коней, седла и украшенную серебром сбрую. На смуглом исхудалом лице ребенка ярко блестели глаза, темные волосы падали на лоб. Он был бос, в одной грубой рубашке и порыжевших кожаных штанах. Неожиданно раздалось глухое мычание. Приезжий только теперь заметил лежавшую в углу тощую корову с взъерошенной шерстью.

— Так,—сказал он, когда крестьянин расседлал коней.—Теперь подстели соломки да засыпь овса.

— Нечего подстилать, милостивый пан.

— А это что? —и слуга указал на кучу соломы в другом углу хлева.

— Этим мы кормим нашу Рыжуху. Последняя солома, и ее уже немного.

— Врешь! Живо подстели, а не то…

— Милостивый пан, только одна корова у нас и осталась, остальных позабирали, либо они подохли, и этой недолго… пока хоть немного молока дает. Худо приходится, добрый пан.

— Довольно болтать, старая лиса! Пойдешь, или я тебя…— и приезжий замахнулся на крестьянина плеткой, которую держал в руке.

Старик медленно повернулся и, вздохнув, пошел.

— Не смейте брать солому нашей Рыжухи! — раздался звонкий детский голос.

Мужчины с удивлением посмотрели на мальчика, загородившего солому. Крестьянин испугался, но незнакомец быстро пришел в себя и замахнулся плеткой на парнишку.

— Милостивый пан, ведь он еще глупый! —взмолился старик и заговорил с внуком, стараясь казаться строгим: —Пусти, Иржик, не то проучу тебя.

Понурив голову, мальчик молча отошел.

Старик нагнулся над соломой, потом выпрямился и снова взглянул на незнакомца. В его глазах он прочел неумолимый приказ и стал безропотно стелить солому господским лошадям.

— Еще, еще, гуще стели! —покрикивал незнакомец. Мальчик вышел из хлева. Он не мог спокойно смотреть, как

бросают под ноги лошадям корм бедной Рыжухи, а она уныло глядит на них большими мутными глазами.

— А теперь засыпь корма, напои лошадей!

— Дать-то нечего, милостивый пан, только и было, что соломы для Рыжухи, да и ту пришлось…

— Будет тебе врать, старый мошенник. Да я и сам все найду.—И, выдернув лучину, приезжий быстро прошел в сени, к деревянному ларю, стоявшему у стены. Подняв крышку, он отбросил несколько пустых мешков и обнаружил под ними небольшую кучку отрубей, а в углу, в плетенке, немного грубой черной муки, походившей на пыль.

— А это что? —спросил приезжий у подошедшего крестьянина и указал на отруби и муку. Глаза его сверкнули, на губах появилась злорадная усмешка.

Старик поднял седую голову, его глаза под белыми бровями загорелись гневом, но, сохраняя внешнее спокойствие, он только глухо сказал:

— Это мы сами едим, милостивый пан, это наши последние запасы. Когда они кончатся, нам нечего будет есть.

— Не выкручивайся! Не хочешь кормить господских коней. А ну-ка собери все это да засыпь им.

— Милостивый пан, это последнее, что у нас осталось. Но милостивый пан повелительно взмахнул рукой, при

этом плащ его откинулся и на темной куртке блеснули серебряные галуны.

— Солдаты у нас все позабирали: и скот, и хлеб, и корм; ничего не осталось, милостивый пан, плохо нам приходится, голодаем…

Но все возражения были напрасны, и старому крестьянину пришлось выполнить волю пана, которого он принял за офицера. Всякое сопротивление было бесполезно — что мог сделать старик против двух вооруженных людей?

Вскоре приезжий отправился в горницу, предупредив, что вернется и проверит, все ли сделано как следует. А мальчик медленно пошел в хлев к деду, который кормил господских лошадей, и стал гладить тощую Рыжуху. Никогда раньше он I не видел таких красивых лошадей, такой сбруи, и на. первый взгляд они ему так понравились, что у него даже глаза заискрились,—теперь же он отвернулся от них и грустно смотрел на корову, которая жадно слизывала остатки соломы, рассыпанные вокруг кормушки.

— Ступай, Иржик, ступай,—взволнованно сказал старик внуку, закончив тягостный труд.—Боже! Боже! —вздохнул он и поднял глаза к небу.

Когда они вышли в сени, вслед им донеслось слабое мычание Рыжухи. Мальчик вздрогнул и посмотрел на деда, опустившего голову.

— Иди к Марии,— шепнул старик внуку,— скажи ей, чтоб не показывалась, а сам возвращайся сюда.

И он вошел в горницу.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

СЕМЕЙНАЯ ХРОНИКА

Усадьбу, где всадники нашли пристанище, в селе и округе называли «На скале». Усадьба, обращенная лицом к узкой горной дороге, размещалась на скале. Шагах в двадцати позади двора скала почти отвесно спускалась к стремительной горной речке, это был крутой обрыв, густо заросший кустарником и невысокими деревьями.

Теперь все было покрыто снегом, и лишь темная скала выделялась на белом фоне; молодая ель, вросшая корнями в скалу, склоняла свои ветви под тяжестью снега. От дома к речке, извиваясь змейкой, сбегала узкая тропинка, по которой ходили только обитатели усадьбы. Летом ветви деревьев и кустов прикрывали ее зеленым навесом. В окрестности мало кто знал об этой тропинке.