Читаем Синюха (СИ) онлайн бесплатно

Annotation

Царит в Параллелях закон - ночь пришла, заряжай ружьё да спи в один глаз, а коли по темникам заплутаешь, так и поминай, как звали. Всё здесь не слава богу - в Шестой, говорят, оживают покойники, Мутноводье глотает народ, а в Тринадцатой как обычно гремит, да так, что дрожат все окрестные сёла. Есть и туман тут, непростой, необычный, как увидишь, так обходи стороной. Там вон, за Выселками, Свистелка - редко выскочит из неё потусторонняя тварь, осклабится мшистым рылом, и тут же юркнет обратно, завидев первых людей. Никогда б, наверное, Витька Стрельников не подумал, что окажется в этом аду. Ну а какой же ад без чертей, которые, как известно, всегда за спиной...

Щукин Илья

Щукин Илья

Глава Первая. Синюха

"Взял чёрта в лодку - греби до берега..."

Народная Поговорка

ГЛАВА ПЕРВАЯ

СИНЮХА.

   Дом у Витьки, что бункер: окна в нём большие, наглухо перекрытые решётками толщиною в палец - такие ни зубами не прокусишь, ни лбом не прошибёшь, только обложить да рвануть; дверь так вообще голимая железяка, хоть таран гони, а всё равно не пробьёшься. За такими дверями самого чёрта брани - и тот, зараза, пообломает рога. Это, конечно, всё шутки шутками, только не зря Витька Стрельников окопался по самые гланды. Хата у него потому и выдалась крепкая, что ломились в неё люди далеко недобрые. И даже совсем не люди...

   Вот и лежал он посреди ночи и вспоминал, чтоб ещё такого в ней натворить, но мысли не шли, потому что и окна, и чердак, и всё укрепил как нужно. И при этом жутко боялся - даже здесь, в своём неприступном бункере.

   Боялся их - параллельных...

   Но Витька силой вернулся в свою крепкую голову, понимая, что страхом дело не решишь. Зинка, любимая жена, лежала рядом, беспокойно ворочаясь с боку на бок. Подтянувшись, он сел на постели, взял со стола пачку папирос и закурил. Зинка открыла глаза и взглянула на его худую спину. Был на ней шрам шириною в ребро ладони, а откуда - уже и не вспомнить.

   Какой-то недобрый кашель доносился из детской; только услышав его, он и сам невольно прокашлялся.

   - Чё не спишь-то, Вить? - тихо шепнула жена.

   Вместо ответа он глубоко затянулся, выпустив дым, и только потом сказал:

   - А ты чё не спишь?

   - Да кашель этот, - Зинка всхлипнула, глаза у неё заслезились, как у собаки. - Не уймётся всё.

   - Молока вон дай, - он стряхивал пепел в жестянку. - И мёда побольше.

   - Куда ещё молока-то? - она приподнялась на локте; Витька взял её за руку и понял, что жена волновалась. - Ты хочешь, чтоб у него вообще почки лопнули?

   - Нет, не хочу... а горчичники?

   - Толку от них...

   Пробежался как-то раз Ванька по дикому полю, что за дорогой, а там и свалился пластом. Четвёртый месяц шёл кашель, да такой, что хоть вешайся. Даже к Федосье, местной знахарке его сводили: творила она с мальчонкой всякие фокусы, давала травяные отвары, даже камни прикладывала, но заразу так и не убрала, а потом и сказала, что хворь-то, мол, необычная, нечеловеческая, и народными средствами такую не возьмёшь.

   - Федосья чё - спрыгнула?

   - Судя по всему... да ты не переживай, сами как-нибудь, ручками...

   - А кто тебе сказал, что я переживаю?

   - Да никто, - она положила руку ему на спину; ладонь у неё была тёплая, гладкая, как шёлк. - У тебя ж на лице всё написано.

   - У меня вот чувство странное, внутри всё сжимается. Так вот прям и чувствую, что что-то сейчас случится.

   - Тихо как-то, - она зевнула, слушая тишину. - Как перед грозой, да?

   Витька, докурив, бросил бычок в жестянку.

   - Да, как перед грозой... у нас как затишье в Параллелях, так худа и жди.

   Трещали в печке дрова и тёплый, багровый полусумрак неторопливо растекался по дому: всё у Витьки было под рукой - погреб, банька, дворик на две с половиной сотки, а там сорняки да полынь.

   Поднявшись с постели, он наощупь забрался в домашние тапки и тихо прошёркал к окну, а снаружи хоть выколи глаз, но где-то там, в этой страшной, неземной темноте была и дорога, и Выселки, и много чего другого.

   - Темнотища, - он даже кусты перед забором не увидел. - И луна как назло не вышла.

   - Выходной у неё, - Зинка потянулась, сцепив ладони. - Вот и не вышла.

   Стрельников, осторожно придерживая штору одной рукой, посмотрел настенные ходики; те всё тикали и качались: три на них, кажется, стукнуло.

   - Всё, цыплёнок, хана - щас опять, зараза, прискачет...

   - Ой, да ты что, - испуганно кутаясь в шаль, она поднялась и пробежала к нему. - Только знаешь, что я заметила?

   - Что?

   - А что Ваньке легче становится. И спит он лучше в эти часы. Я всё думаю, может он это - помогает как-то, а, Вить?

   - Зин, да как оно помогать-то может? Видел я рыла эти в Свистелке - в такие рыла только с ружья по пьяни долбить.

   - Да ну тебя... сам он что ли?

   Витька опёрся руками на подоконник, и насилу сдавил его пальцами:

   - Не выдумывай.

   - Так я бы не выдумывала, если б один раз случилось, - Зинка вдруг покраснела; она всегда краснела, когда волновалась. - Так это ж каждый день теперь - целый вон месяц уже. Злой ты, Вить...

   - Ещё бы, побудешь тут добрее с такими рылами, - он пытался хоть что-нибудь увидеть, но над ними, словно занавес, протянулось чёрное небо, на котором ни луны, ни звёзд. - Это, между прочим, из-за них у Ваньки эта зараза появилась. Они сюда всю эту дрянь притащили, такую, что ни одно земное лекарство не вылечит...

   Но вдруг он замолчал и очень сильно, как можно крепче обнял жену. Пахла Зинка свежим облепиховым маслом и собой, разумеется, тоже пахла. Ему стало душно. Он почти неслышно приоткрыл окошко и прислушался. Тихо снаружи: ни собак, ни сверчков, ни ветра - всё равно, что в склепе, и жутко темно.

   Целый месяц приходил к ним параллельный... приходил по ночам, когда Выселки спали, взбирался на водяную цистерну возле забора, и, чтобы не шуметь дворовой полынью, прыгал оттуда на крышу, и вот тогда это всё и начиналось. Зинка сразу тогда смекнула, что кашель у Ваньки слабел каждый раз, как оно находилось рядом, но Витька не верил. Всё ссылался на крайнюю впечатлительность жены.

   Царит в Параллелях закон: ночь пришла, заряжай ружье да спи в один глаз, а коли по темникам заплутаешь, так и поминай, как звали; хорошо, если отделаешься царапиной, хуже, если какой-нибудь хренью, от которой и сдохнешь, как та собака. Так вот и пропадали самые смелые, а кто боится - себя бережёт. Надумал лесами шастать, будь готов ко всему, а услышишь рёв или чего похуже, так без оглядки лети домой. Есть и туман тут, непростой, необычный, как увидишь, так обходи стороной. Киселём его прозвали в простонародье. Такое, бывало, находили в этих киселях, что и описанию с трудом-то поддаётся. Тянулись они среди прогалин и логов, по равнинам и дремучим лесам, неподвластные ветру и фонарю. Вот такой вот чудо-кисель: редко выскочит из него потусторонняя тварь, осклабится мшистым рылом, и тут же юркнет обратно, завидев первых людей.

   Родина киселя это, пожалуй, Двенадцатая - там тебе и гать, гнилая и скользкая, и всякая живность, как наша, так и чужая. Кочки там, говорят, с лошадиную голову, камыш, что стена, чёрный, отдающий трупным зловонием. Был однажды Корнилыч. Приспичило ему, понимаешь, кабана ухлопать, и не где-то, а прямо на топях; ушёл-то целёхонький, а вернулся весь белый да еле живой, кое-как дохромал до Пихтовки, а там его местные отогрели, только спасти не смогли - он уже тогда до ручки дошёл. Всё бредил про каких-то мохнатых: из жижи болотной, говорил, как ночью поднимутся, так вой и закатят. А потом и пальнулся в своём же хуторе.

   С тех пор и ходят о Мутноводье дурные вести, одна страшнее другой. Никто туда больше не суётся, в эту Двенадцатую; хотя есть у неё и другая лиходейка-подружка - Тринадцатая, но та уже восточней, за Хребтовиной, и масштабы ужаса в ней абсолютно иные.

   Тут-то Витька и услышал эти звуки, от которых сразу бросило в пот, а уши наполнились гулом: снаружи, во мраке, проскрипела цистерна, и оно видно потихонечку забралось на неё и притихло. Вот сейчас, думал он, вот сейчас будет прыгать на дом, аккуратно, тихо, как мышка. Витька знал, что даже если оно прыгнет, то ни подстрелить его, ни увидеть - в такой-то тьме. Да и зачем, в конце концов, стрелять, раз Зинка так реагирует.

   Пусть и сегодня посидит, главное, что жрать не просит, и в дом не ломится.

   - Чё там, Вить? - Зинка тоже услышала этот шум. - Оно что ли, да?

   - Оно, - шепнул Стрельников. - На цистерне вон уже...

   Скрытое тьмой, оно легко перелетело дорогу, заросший полынью двор, и почти бесшумно шлёпнулось на крышу, когда он крепче обнял Зинку, уткнувшись лицом в её густые, длинные волосы, и вдохнул её терпкий, облепиховый запах. Иногда казалось, что с крыши доносился тихий голос, бормотавший странные, неземные слова. И проклятый кашель вдруг прекратился, точно в горло мальчишки загнали пробку. Только слышно было, как мерно стучали настенные ходики.

   Она взяла его руку.

   - Ну, - шепнула Зинка. - Что я говорила.

   Витька знал, кто сидел на крыше.

   А сидел там бес.

   Так прозвали местные этих параллельных; потому верно, что один в один они были, как наши родные черти, только безрогие. Шерсть у них чёрная, как сажа, хари сродни ослиным, хлёсткие хвосты, а глаза страшенные - так и светятся во тьме, что рубины. Тварь эта прыткая, сильная, с каким-то феноменальным чутьем; чёрт если, зараза, не захочет, так в жизни к себе не подпустит ни собаку, ни человека, никакого другого зверя, любую опасность чует нутром и отступает всегда загодя. Ну и на то они и черти, чтобы водиться стаями по глухим уголкам. Бегал однажды Витька в Свистелку, да там и встретил с полдюжины рыл. Появились бесы вместе с Параллелями, а откуда - чёрт их лохматых знает.

   И тут вдруг ударила вспышка, яркая, как при ядерном взрыве, и всё внутри него будто сжалось и оборвалось. Далеко в небе, за чёрной стеною леса, словно цветок распустился круг, сплетённый из толстых, пульсирующих нитей: из него, как из лунки, выскользнул огромный, синепламенный ком и с гулом рванул к земле. Пасть повисела, дребезжа как пружина, а потом, проглоченная мраком, исчезла. Когда над лесом пыхнуло зарево, он понял, что шар приземлился: в отблесках синего пламени он увидел, как бес перемахнул кособокую изгородь, старую цистерну, а там, за дорогой, нырнул в промозглый туман.

   - Опять! - он вдруг кинулся к столу, зажёг керосинку и стал одеваться; Витька торопился, как на войну. - Опять она, сука, упала! Зин, с Ванькой дома запрёшься, поняла!

   - Большая, да?!

   - Главное, чтоб не в лес! - едва попадая ногами в штанины, он кое-как нацепил спецовку, схватил со стола фонарик, а со стены ружьё. - Иначе всё, иначе тут такое начнётся!

   - Да не начнётся!

   - Ладно, справимся! Ты баньку топи давай! К утру закончим, а там и попаримся!

   Из детской вылетел мальчонка в тёплой пижаме и шерстяных носках. Такой же щекастый и белобрысый, как Зинка. Она его тут же схватила на руки, крепко прижав к себе; нос у Ваньки был мокрый и вспухший, и он страшно хрипел приоткрытым ртом.

   - Там что, - сказал он. - Землетрясение?

   - А это, Ванька, шарик с неба упал! - засмеялся Витька, а сам весь дрожал, как под током. - Мы его щас перекатывать поедем!

   Он почти вслепую проскочил к порогу, понимая, насколько страшно выходить наружу; всё внутри перекрутило, по лбу лился пот, и толком не думалось. Но он всё-таки приоткрыл эту тяжёлую капитальную дверь, когда стылая, ночная прохлада ударила по вспаренному лицу.

   - Зин, я скоро, слышишь!

   Она только махнула рукой:

   - Иди ты уже!

   - На все засовы, цыплёнок! А кто заломится - в шею гони!

   И тогда Витька проворно выскочил наружу и дождался, пока Зинка не заперлась изнутри. Замок и засов - два щелчка, и порядок. Он всегда так делал. И всегда боялся, что после того как отойдёт от дома, она выйдет и будет провожать его с крыльца; снаружи темень, а дальше это проклятое зарево, полыхающее как гигантский внеземной костёр. Хоть бы не на деревья, думал он, а то вся Свистелка к чёртовой матери прогорит, а следом и Выселки, и бог знает что ещё.

   Он спускался с крыльца и видел, как в соседних хуторах зажигали керосинки, просыпался народ. Собаки, повылетав с дворов на улицу, отчаянно рвали глотки. Он даже сумел увидеть, как по дороге кто-то пробежал к уралу и ловко забрался в кабину: Кувшинов, а больше некому, только у него ключи от этого монстра.

   - Ну всё, - процедил он сквозь зубы, стиснув кулаки. - Началось...

   И тут она завыла... да так, что Витька, дрогнув всем телом, пошёл ещё быстрее.

   Этот адский аппаратик, который Сашка врубал каждый раз, когда начиналась очередная байда, работал просто безотказно: хватало минуты такой полифонии, и вся округа, трепеща от ужаса, поднималась на дыбы, а нечисть и подавно неслась наутёк, лишь бы не слышать этот жуткий, пробирающий до костей рёв. Под вой сирены он дрожащими руками распахнул калитку и выскочил на пустую дорогу. Было холодно, дул мокрый ветер, и он поднял воротник куртки и нахлобучил на голову капюшон.

   Сирена, погремев, наконец-то смолкла - и с души хоть немного отлегло.

   - Вставай, страна огромная, жопы подняли и побежали! - орал Кувшинов, высунув башку из окошка; стрижка у него была хитрющая: под каре. - Синюха за Свистелкой грохнулась! - он вдруг сощурил соколиные глаза. - Витька, ты?!

   - Женщина твоей мечты!

   - Какие женщины к чёрту! - он спрыгнул в стылую грязь. - Там такая девочка грохнулась, ты б видел, м-м-м, пальчики оближешь! Ты посмотри, как она, сука, полыхает! Маслицем, густо - на четыреста лет!

   Они пожали друг другу руки. Кувшинов крепкий, жилистый, сутулый, в годах. Глаза у него острые, маленькие, как бусинки, горят какой-то безудержной силой, и кажется, что всегда он готов, как тот пионер. Семь лет врач, столько же художник, а в остальном - золотой человек. С таким и в бой, и на разговор, и в любую другую жопу не зазорно кинуться. Снесло его на пятом десятке, свалил он в деревенские дали, подальше от людских городов. Стоял Сашка посреди ночи в своём любимом красном свитере, и хоть бы хны. Ни стонов, ни чихов.

   - Ну чё, Вить, - сказал он, дымя папироской. - Бздишь?

   - Спрашиваешь!

   - Да ты не бзди, потому что всё, что сгорит, не наше, а что не сгорит, спасём, - Сашка, осмотрев дома, перетянул ружьё на плечо. - Всё, кажись, задрались!

   И Выселки проснулись.

   Село, считай-то, на восемь дворов: Полумисковы по своим хуторам, Кувшинов и Кузнецов, Федосья и Фадеев, Витька с огородом, а восьмой хутор так - пустовал. Жил там когда-то Богдан, но рубанул его, сука, паскудник. Были, конечно, и другие посёлки, с другими людьми, на других Параллелях, но те далеко.